– Почему цель? – повторил он.

– Не знаю. Возможно, следствие воспитания в военной среде. Мундиры, регламент. Может, быть уникальной – это мой личный мятеж.

– И у тебя получилось.

– Но ты! Не должен ли ты вести жизнь богатого бездельника-сибарита, путешествовать по всему свету в престижные места или вращаться в замкнутом обществе Монте-Карло? А вдруг ты проводишь лето в Монте-Карло?

– Предпочитаю озеро Комо. Нет, я не из богатых бездельников и тусовщиков. Конечно, мне не пришлось проходить стадию голодающего художника, но мог бы.

– Дело не в том, чем ты занимаешься, а в том, кем должен быть. Прекрасно иметь талант и любовь. Не у всех это есть.

– А писательское ремесло – это то, чем должна заниматься ты?

– Пожалуй, что так. Я люблю это ремесло и думаю, что постепенно в нем совершенствуюсь. Но без работы «стражем домашнего очага» я была бы голодающим писателем. Мне это тоже нравится, и я хороша на своем месте.

– Ты не роешься в ящиках, которые тебе не принадлежат.

– Абсолютно верно.

– Я бы рылся, – хмыкнул он. – И большинство людей на моем месте. Этого требует любопытство.

– Отдашься любопытству, кончишь безработной. Плюс это просто грубо.

– Грубость приводит к суровому наказанию.

Он легонько коснулся пальцем крошечной ямочки у ее губ.

– Как насчет ужина?

– Теперь, когда ты упомянул об этом, официально заявляю, что умираю от голода. А мое платье в лифте.

Он выждал секунду.

– Окна покрыты непрозрачной пленкой. В них можно смотреть только изнутри. Специально, чтобы выводить из себя таких, как ты.

– Все равно. У тебя есть халат? Или рубашка? Или мой багаж?

– Если настаиваешь.

Он поднялся, и она подумала, что он видит в темноте, как кошка, если так легко двигается в полутьме.

Открыв шкаф, он пропал в нем, и она рассудила, что шкаф приличных размеров.

Аш вернулся с рубашкой, которую бросил ей.

– Она слишком тебе велика.

– Это означает, что она закроет мою задницу. В обеденное время просто необходимо закрывать задницу.

– Строго.

– У меня не так много правил, – заметила она, надевая рубашку, – зато те, что есть, очень строгие.

Рубашка действительно закрыла ее попу и верхнюю часть бедер, а также руки. Она старательно застегнула ее и закатала рукава.

Он подумал, что нарисует ее и такой. Мягкой, расслабленной после секса, с тяжелыми веками и в мужской рубашке.

– Ну, вот.

Она одернула подол.

– Теперь у тебя есть, что снять с меня после ужина.

– Поскольку ты изложила это подобным образом… правила есть правила.

Он схватил спортивные брюки и майку.

Они спустились по лестнице вниз.

– Ты ненадолго отвлекла меня от всего случившегося. У тебя это получается.

– Может быть, позволить себе мысленно уйти куда-то далеко – это поможет нам сообразить, что делать дальше.

Она сунула нос в пакет с едой.

– Боже, все еще хорошо пахнет!

Он провел рукой по ее волосам.

– Имей я возможность вернуться назад, ни за что не впутал бы тебя в это. Я бы по-прежнему хотел, чтобы ты была здесь, но не впутал бы тебя во все это.

– Я уже впуталась, и я уже здесь.

Она подняла пакет и протянула ему.

– Поэтому давай есть. И возможно, сумеем понять, что делать дальше.

У него были кое-какие мысли на этот счет. Он попытался изложить их, пока они грели еду и устраивались в уголке, где он обычно обедал.

– Ты был прав, – признала она, откусив первый кусочек. – Это вкусно. Итак… что у тебя на уме? У тебя такой вид, словно ты напряженно думаешь. Решаешь, что писать и как? Взгляд сосредоточенный, яростно-пристальный, как перед нападением…

– У меня такие взгляды?

– Совершенно верно, и сам увидишь, когда будешь писать автопортрет. О чем ты думаешь?

– Если копы найдут горячую азиатскую девушку, это будет большим достижением.

– Но ты так не думаешь, и я тоже. Заметь, ее не волновали камеры наблюдения. Так что либо ей все равно, найдут ее или нет, либо она отсутствует во всех системах идентификации.

– Да, она не казалась особенно встревоженной, что полиция начнет искать ее или подозревать в многочисленных убийствах.