Шрифт:
— Вяжи гада! — крикнул он своим воям, а сам — к шатру.
Вошел и… глазам не поверил. Сколько он ее искал! Хотел даже замок дядьки ее штурмом брать. А она вот где, красавица, прячется! Прижалась к стене, в глазах испуг пляшет.
— Маргарита! — радостно вскричал Петр.
— Петр! — бросилась к нему на шею дева. — Забери меня, прошу, отсюда!
Подхватил князь свою ненаглядную на руки и вынес из шатра. Но задрожала вдруг Маргарита, увидев Балка. И закричала, указывая перстом в его сторону:
— Он убил Аскольда! Он!
— Это правда?! — вскинулся Петр.
— Да, Петр! Истинная правда!
Так глянул опальный князь на поверженного рыцаря, что тому небо с овчинку показалось и провалиться сквозь землю захотелось. Да не сбылась мечта. Быстрее молнии сверкнул клинок, и упала голова немца к собственным ногам.
А тут и сам Александр подъехал. Видел он издали, как знатно рубился безвестный воин.
— Кто таков? — спросил, лихо спешиваясь.
Петр назвался. Обнял его Александр:
— Молодец, князь! Не забудет Русь твоей храбрости…
«Князем назвал. Значит, слыхал обо мне», — мелькнуло у Петра в голове.
— Люба? — кивнул Александр на Маргариту.
— Да! — ответил Петр смело.
— А ты ей?
— И мне он люб, — взяла Маргарита Петра под руку.
— Что ж, князь Петр, езжай в свою вотчину, готовь свадьбу. Да меня, смотри, не забудь позвать.
— Заранее приглашаем! — поклонились оба в пояс.
Глава 46
По дороге, заросшей травой так, что еле под ней угадывалась, грохоча и поскрипывая, едет телега, запряженная уныло бредущей кобылой. Хорчик с хозяйкой сидят в телеге спиной к солнцу. Пусть косточки прогреет, промерзшие за зиму. Едут молча. Все уж высказано за долгие годы. Да и тихо вокруг. Грешно такую тишину нарушать…
— Слышь, — вынужден был подать голос хозяин, — плачет, что ль, кто-то?
— Нет, кошка мяучит, — прислушавшись, ответила жена.
— Небось не март на дворе, — недовольно буркнул он.
И опять раздался в тишине странный звук.
— Тпр-р-р, — остановил мужик кобылу. — Схожу, пожалуй, гляну…
— И охота тебе тащиться?
Но тот уже слез с телеги и заспешил на звук. Женщина озаботилась: такого тревожно-возбужденного голоса она у своего Пантелеймона никогда раньше не слышала.
— Што там? — крикнула она, подбегая.
— Смотри!
Хозяйка взглянула и обомлела. На земле, лицом вниз, лежала женщина. В спине торчала стрела. Рядом валялся какой-то сверток, который она прикрывала рукой, точно хотела защитить от беды.
— О Господи! — всплеснула руками жена. — Что ж это творится на белом свете?! Она жива?
Муж пожал плечами. Сверток зашевелился, и вновь раздался детский плач.
— Ой! Дак это ж дитя! Пантелеймон, поднимай его скорей с земли!
Пантелеймон склонился и приложил ладонь к щеке женщины.
— Холодная, — испуганно произнес он.
— Выдерни стрелу и переверни несчастную! — скомандовала супруга.
— Татарская, — определил, с опаской вытянув стрелу из тела женщины, Пантелеймон.
Потом перевернул труп, освободив ребенка.
— Ой, какая красивая! — вырвалось у жены.
Пантелеймон бережно поднял младенца и осторожно, точно боясь причинить ему боль, понес к повозке.
— Кричит-то как, бедненький! Ишь, заходится… — причитала жена, семеня следом.
— Жрать хочет, — обернулся муж. — Давай, дуй доить кобылу!
Хозяйка торопливо схватила ковш и кинулась к лошади.
— А я… пойду… — Пантелеймон оглянулся на покойницу, вытаскивая из телеги заступ.
Водрузив лопату на плечо, он приблизился к убитой. Измерив черенком ее рост, сделал отметины на земле и энергично принялся за работу. С помощью топора и пеньки соорудил потом из двух молодых березок крест и вбил его поглубже в землю.
— Царствие тебе небесное, безвинно убиенная раба Божья… — Пантелеймон перекрестился, очистил о траву заступ и вернулся к повозке.
Жинка уже кормила дитя. Ребенок пил молоко жадно, взахлеб, пытаясь даже ухватиться ручонками за ковш.
— Ты смотри-ка! Кроха крохой, а… — расплылся в улыбке Пантелеймон.