Директор поручил Шадрину дежурить у телефона в учительской, где молча, с потускневшими, заплаканными лицами сидели учителя, не зная, за что приняться. Дмитрий видел, что строгий размеренный ритм жизни испытывает перебои во всем: в привычках людей, в дисциплине труда, в режиме дня.

Олимпиада Диамидовна, старенькая учительница русского языка, поправляя на висках седые прядки, сквозь слезы проговорила, что лучше бы ей умереть, чем такому человеку. Грузный учитель по физике, которого ученики прозвали Казбеком Эльбрусовичем, никогда никого не жалевший и не признающий ни любимчиков, ни отстающих, понуро сидел на старом клеенчатом диване и рассеянно смотрел в пол, о чем-то думая. Шадрин видел, что думы его были невеселые. Может быть, в свои шестьдесят с лишним лет старый учитель впервые размышлял о том, что смерть косит всех без разбора: и сильных, и слабых, и старых, и молодых… Даже Сталин не устоял перед нею. Сталин!.. Не умещались в сознании эти два слова: Сталин и Смерть.

Директор был хмур. Он несколько раз заходил в учительскую, но, ничего не сказав, снова выходил, словно что-то где-то забыв. В двенадцатом часу позвонили из отделения милиции. Сообщили, что ученика восьмого класса Игоря Иванова без сознания увезли на «скорой помощи» в больницу. На вопрос Шадрина: «В чем дело, что случилось?» — ответили: задавили в толпе. И тут же предупредили, чтобы учителя следили за своими учениками и ни в коем случае не пускали их на центральные улицы, где за последние два часа было несколько жертв.

…Сложные и противоречивые чувства теснились в душе Шадрина в день похорон. Закрыв глаза, он сидел неподвижно, и в памяти его одна за другой проплывали картины погруженной в траур Москвы. Он видел процессию, двигавшуюся от Колонного зала до Красной площади. Все идут с непокрытыми головами. Одни плачут, другие отрешенно смотрят куда-то вперед, медленно передвигая ноги. И лишь вездесущие мальчишки, которые глазели на траурную процессию с балконов домов и из переулков, подавали признаки жизни. Шадрину бросился в глаза розовощекий, лет шести, мальчуган, который, широко расставив ноги, стоял на балконе третьего этажа, махал рукой, приветствуя плывущую внизу колонну, и улыбался. И в этой щербатой улыбке было столько жизненного торжества, что на какие-то секунды Дмитрий забыл, где он и куда движется с толпой.

«Странное чувство, — подумал он. — Умом постигаю, что случилось великое горе, из жизни ушел человек большой силы, но почему так равномерно, так уверенно и твердо стучит мое сердце? А ведь две недели назад, когда хоронили соседа-шофера, попавшего в автомобильную катастрофу, я не сдержал слез при виде его семилетнего сына, стоявшего у гроба».

Соседу было двадцать девять лет. У него было доброе славянское лицо и тихая грустинка в глазах. Он никогда никому не сказал обидного слова, он был тихим соседом. При встрече с Шадриным он всегда застенчиво здоровался, а однажды зашел к ним извиниться за то, что его щенок забрался в их цветник и сломал несколько астр. На похороны этого тихого, неприметного труженика пришли несколько соседей, человек десять с автобазы да трое родственников. По радио в этот день распевали веселые песни. Жизнь в Москве шла своим чередом…

…Возвращаясь после похорон Сталина домой, Шадрин чуть не проехал свою остановку. Он спрыгнул уже на ходу, когда трамвай, сворачивая на Майскую улицу, чугунно загрохотал, раскачиваясь в обе стороны.

Весна в этом году обещала быть бурной и ранней. Набрякшие обледенелые ветви берез раскачивались на легком ветерке. На стеклянно-льдистых заборах поблескивали блики уличных фонарей. Пахло талым снегом и щемящим дымком, плывущим откуда-то со стороны пруда. Над Сокольниками повисла пропитанная весенней свежестью тишина, которая изредка нарушалась звонками трамваев, идущих по Большой Оленьей. В небе светились холодные голубые звезды.

Перед тем как свернуть в тихий переулок, Дмитрий остановился и облегченно вздохнул полной грудью. «Почему? Почему мне легко? Неужели я хуже других — тех, кому эти траурные дни причинили столько горя? А если я не один такой? Интересно, что сейчас чувствовал бы Иван Багров?»

Дмитрий поднял голову и загляделся на Большую Медведицу. «Почему я в последние годы так редко замечал ее? Она такая же, какой была в детстве. Висит себе ковшом… Только там, в Сибири, она была с другой стороны. Или только кажется, что с другой? Сколько звезд! И словно перемигиваются между собой. А может, звезды подсмеиваются над Землей, которая сегодня в черно-красных полотнищах? Может быть, им смешно мирское горе маленьких доверчивых людей?»

Звезды, звезды!.. Кто разгадает ваш вещий язык, в котором скрыты тайны мироздания?..

Солнце еще не успело слизать холодную росу с подстриженной ярко-зеленой травки газонов, когда Растиславский и Лиля вышли из машины у аэровокзала.

Утро было солнечное, яркое. Вдали, в сизоватой дымке, просыпался Бухарест.

Пока ехали в машине — обмолвились лишь несколькими словами: шофер был русский, возил начальника Растиславского. Не складывался разговор и когда, сдав чемоданы, шли на посадку к взлетной полосе, где пассажиров ждал серебристый воздушный лайнер с красными звездами на крыльях и борту.

Тягостное молчание мучило Растиславского. Лиле было все равно. В душе ее перекипело и перегорело столько мук и страданий, что любые слова в эти минуты были бы далеким глухим эхом той грозовой бури, которая неслась через ее сердце почти полтора года.

Подходя к самолету, Растиславский тихо спросил:

— Когда думаешь вернуться?

Лиля долго молчала, потом ответила:

— А нужно ли возвращаться? Ведь мы, кажется, об этом уже говорили. Теперь, как видишь, все устраивается само собой.