Между тем благодаря тебе, благодаря доверию, любви и интересу, которые ты во мне пробудила, я приобрела способность говорить, снова научилась владеть языком. Но и благодаря Диве, которая учила меня, и благодаря 6-летнему замужеству, в котором я иногда говорила, иногда молчала, пока не убедилась в том, что это безобразие.

Последние три года дали возможность свободно поразмыслить о многом, что мне очень помогло. Вспомни об этом при случае.

Отец с Шарлоттой в Терезине. Отто сказал, что сейчас туда депортируют стариков из Германии и Австрии. Их бригада раз в месяц загружает товарный вагон, который прицепляют к составу. Еврейская община переправляет в Терезин медицинское оборудование и медикаменты – значит, там много больных. Во время погрузки можно положить туда кое-что для своих, на станции Богушовице вагон разгружают наши ребята, все, что найдут, передадут по назначению.

Но это еще не все новости. В Клаусовой синагоге создают центральный еврейский музей, зачем он понадобился нацистам, никто не знает, но Отто с бригадой перетаскивают туда раритеты. Списки составлены какими-то крупными специалистами по иудаике, там и предметы культа, и посуда, и ковры… Людей депортируют, а их вещи выставляют в музее. Кто будет его посещать?

Новая вещность. Именно к этому течению меня впоследствии припишут. Действительно, с вещами творится что-то невероятное. Их отдирают от стен, выносят, как гробы, из дверных проемов, перетаскивают из квартиры в квартиру, перевозят из дома в дом, сдают на сборные пункты, складируют в синагогах, выставляют в музее. Они потеряли почву, потеряли хозяев. Совершенно никчемные вещи кончают жизнь на фабриках по переработке вторсырья. Разумеется, после предварительной сортировки. Они возвращаются туда, откуда взялись, – железо к железу, дерево к дереву, стекло к стеклу…

Говорят, в роскошные или во вполне приличные еврейские квартиры селят офицеров с женами и детьми, и из таких квартир мебель не вывозят. Только предметы еврейского культа, если таковые имелись. Иногда и это оставляют, ведь не всякий немецкий офицер знает, что серебряные кубки предназначены для «ритуальных возлияний», а в маленькой металлической палочке на притолоке двери спрятан миниатюрный свиток торы.

Из вещей моего детства в памяти остался один целлулоидный пупс, которого я в попытке оживить уродовала как могла. Из-за пупса мы и познакомились с Шарлоттой. Сначала ей понравился пупс, потом мой отец. Они поженились, а вот куда девался пупс?

29 июля 1942

Дорогая моя! Жаль, что тебя так рассердило мое письмо. Эта форма не мной придумана – писать первую и третью страницы нормально, вторую и четвертую поперек. Но сегодня я купила промокашку. Отныне, если уж кое-кто так придирается, буду переписывать начисто. Посылай мне такое письмо обратно; когда, как в этот раз, ты, не цитируя, ссылаешься на что-то, что я писала, я не понимаю. Отвечу на то, что вспомню. Если письмо случайно сохранилось, пришли его мне. А я пришлю тебе твое (нужное выписала). Объясни подробнее подчеркнутые места; не думаю, что это написано просто в гневе, видимо, эти вещи давно тебе мешают; я только не знаю, к чему они относятся.

Ты слишком много работаешь, что само по себе ужасно, конечно; с другой стороны, можно и позавидовать, что есть так много работы, поэтому я не понимаю твоего отчаяния. Я как раз сейчас читала книгу, где говорится, что нужно уметь распределять силы и не жить на капитал, именуемый здоровьем. Правда, бывают периоды рабочей горячки, их выдерживают, если дело стоит того.

В свое время я разрывалась между работой за кусок хлеба, уроками, беготней, живописью и личной жизнью. Теперь при наличии времени, покоя и многих исполненных желаний плюс большее понимание сути я бы жила иначе.

Чтобы понять, как я к этому пришла, сошлюсь на книги «Человек – судья», «Воскресение» Толстого, «Дело Маурициуса» и «Записки из Мертвого дома»; если ты когда-нибудь на них набредешь, то будешь воспринимать иначе то, что я тебе писала.

Все, что ты придумываешь на тему религии – ад и прочая жуть, – для меня не существует. Либо ты говоришь это, дабы исповедаться, либо в качестве провокации – это тоже своего рода испытание любви к ближнему.

Ты говоришь о форме жизни (Иисус и апостолы). Ни сами они не жили на необитаемом острове, ни их природа не предполагала, что они смогут там жить. (Мастер Экхард: чистая созерцательность есть эгоизм.) Впрочем, каждый из нас живет на том острове, на котором хочет. Самостоятельно отважиться жить без родины может либо отъявленный мазохист, либо тот, у кого в запасе есть другая родина.

Форма сосуществования учеников Иисуса основывается на тех же принципах, которые и мы считаем правильными, но не исходит из одного лишь этого правила. (Жизнь по тем нормам, которые ты описываешь, скорее смахивает на монашество.) Люби ближнего своего, как самого себя, не меряй разными аршинами (первый постулат просто теплее и мягче, но с тем же значением, и грехи караются, совершенные не против Меня (Иисуса), а против Святого Духа). Это и есть вера, но, если, веруя, ты все же сомневаешься, поступай по велению совести. (Пожалуйста, не раздражайся словом «милосердие»; здесь мне следовало бы включить описание понятия «милосердие», что буквально означает «готовность помочь, простить из сострадания».)