Огромное спасибо за бланки для отправки посылок Лизи, мы ими пользуемся и регулярно посылаем. Писать ленивица не пишет (ответ обычно на одно из пяти писем, в этот раз на 2-е), Эльзинко тоже. Если хочешь, мы пошлем Лизи от тебя парочку веселых страниц, пусть повеселится.

Павел поедет, вероятно, на несколько дней в Прагу.

Я нервничаю с тех пор, как услышала, что у вас были гости, и очень недовольна обходными путями нашей переписки. Не будем топить в словах то, что нам и так ясно и что мы друг о друге знаем и без слов. Ты права, нужно помнить о человеческом несовершенстве и судить с поправкой на это.

Человека не утешает, что со временем восприятие притупляется. Что это был бы за материал, если бы он так легко давался? Что до процесса, исторически я его объясняю так: любое политическое движение, приводящее к революции, имеет характерный для него внутренний масштаб (интенсивность, продолжительность), люди же подразделяются на два типа – революционеры и консерваторы. Революционеры – счастливые романтики, консерваторы – брюзгливые реалисты. Массы, живущие надеждой на рай земной, примыкают к первой категории. Они идут за вождем, который не может ошибаться. Ни в чем. Авторитет, на который возложены великие духовные и практические задачи, притязает на непогрешимость. Возникновение культа личности в этой ситуации вполне предсказуемо. Опасность тут даже не столько в принятии неправильных решений, сколько в том, что тиран становится примером для подражания, и все, от бургомистра до завскладом, будут копировать его слова и жесты.

Думать об этом ужасно, особенно если все происходит не в тесном кругу и не под контролем, который мог бы предотвратить или по крайней мере смягчить самое страшное.

Можно ли приобрести репродукцию (открытку или нечто подобное) картины, которую фюрер купил на выставке в 1939, ню (жен.) в шлеме, кажется; аллегорич. фигура. Здесь интересуются нынешним немецким искусством. Если да, пришли 1–2 самых дешевых.

Шарлотта и Симон уехали. Он ужасно слаб. Жду почту. Боюсь, придется ждать долго.

Еще раз огромное спасибо за книги. Хотела бы и могла бы читать день и ночь. Но нужно время, чтобы ко всему приготовиться.

Много раз целую. О нас рассказывать нечего. Мы живем очень хорошо. Павел тощий, но бодрый и читает здорово! Понимаешь ли ты, что мы уже замечательно читаем по-чешски, и тебе надо выучить!

Я полощу рот раствором ромашки и выплевываю кровавую воду. Десны опухшие, зубы враскоряку. Безумный вид. Особенно когда улыбаюсь. Может, у Павла появилась в Праге любовница? Зачем он уехал? Что, если его схватят на улице и отправят неизвестно куда? После убийства Гейдриха евреев отлавливали на улице и отправляли штрафным транспортом. Никто из них не попал в Терезин, сказал Отто.

Я сижу за столом, стиснув зубы, пытаюсь читать про врача и больного. Строчки прыгают, предложения расплываются. Спесивые индюки прохаживаются мимо окон, смотрят искоса. Стоит насыпать проса в миску, спеси как не бывало. Головы долу!

Индюков порадовать нечем – просо кончилось. Но можно порадовать себя – прогулкой в Наход. Час туда, полтора обратно. Убивать время жалко. Но без толку смотреть в книгу – еще хуже. Я кутаюсь в шерстяной платок. Старуха.

Предзакатный ветер дует в спину. Шумят деревья, стелется дорога – жизнь идет. И Павел идет навстречу, в руках сумки, за плечами Хильдин рюкзак.

Слава Богу, ты в порядке, – говорит он, – почему-то на обратном пути меня разобрала такая тревога…

Скорее всего, мы оба сошли с ума.

Шпикачки от Отто! Мы разводим костер, кидаем в него сухие сосновые шишки, они трещат и искрятся, как бенгальские огни. Сардельки разбухают на глазах, вот-вот лопнут.

Павел заливает горящие угли водой из ведра, и мы, пригибая головы, забираемся с едой в наши хоромы. Потолки в хлеву нормальные, только дверь низкая.

Я поворачиваю вентиль на керосиновой лампе, и комната наполняется светом. Павел приносит из кухни тарелки, вилки, ножи, стаканы и салфетки, выставляет на стол две бутылки пива и рогалики.

Какое блаженство – наесться досыта, и не абы чем. Видя, как я тщательно вытираю тарелку хлебом, Павел достает из рюкзака булочки с маком, целый пакет.

Ты встречался с принцессиными родителями?

Нет. Это Мария для тебя испекла. И еще она послала лично тебе жасминовый чай. Я и не знал, что ты его любишь. Видишь, не зря в столицу ездил!

Ну и как столица?

Лучше не спрашивай. Немцы да бледные перепуганные чехи. Наших на улице не видно, разве что в еврейском квартале. Хотя примерно четверть пражских евреев еще ждут своей очереди, живут как одичалые, никуда не ходят.

А куда там можно ходить?

Например, на выставки. В Народном музее – «Великая Германия», в Художественно-промышленном – немецкая мода… Вход свободный, очередей нет. Зато в галерею современного искусства народ валит валом.

Что же там дают?

«Советский рай»!

Это тот самый зал, около Академии художеств? У Стромовского парка? Там, где живут огромные старые вязы с переплетающимися корнями? Ты был там, ты их видел?

Фридл, я хоть и не одичалый, но еврей. На Стромовке чуть ли не на каждом углу стоит щит с предупредительной надписью: «Евреям вход запрещен». Однако триста тысяч расово чистых посетили «Советский рай» за один месяц. Экспозцию привезли из Берлина. Это я прочел в газете. Каталог привез. Завтра покажу.