Да, он мог так сказать.

Они просидели у меня до вечера и весь следующий день. Я старался быть гостеприимным и не докучать, но на третий день предложил, чтобы они, Шторм и Стеффа, купили что-нибудь на ужин, ведь они никак не старались влиться в коллектив, а я понимал, что датчане, с которыми я живу, скоро начнут высказывать мне претензии насчет того, что эти исландцы повисли у нас на шее, — и Шторм сказал, что разумеется, только вот он почти без денег, не могу ли я одолжить ему немного. Я одолжил, и на следующий день он купил картошки, свиных сосисок и ящик пива.

Ясное дело, в этом чертовом коллективе у Сёльви Молока невозможно было находиться, сам-то он славный, но вот датский наркосброд, который там с ним живет, дьисус крайст! [43] Побудешь среди них несколько минут, и тошнота к горлу подступает. На четвертый день я сказал Стеффе:

— Слушай, мне дорого мое душевное здоровье, я не могу тут сегодня оставаться.

— Ну и куда ты пойдешь? — поинтересовалась она.

— Загляну к Кудди, — ответил я. — От этой датской компании я точно поседею.

— А я должна терпеть их одна? — спросила Стеффа.

— Почему одна? — сказал я. — Ты же с детьми. Их ведь нельзя оставить без присмотра! — И отправился к Кудди.

Он, по счастью, был при деньгах, я убедил его сходить за пивом, напомнил, что он выпил немало в моем доме, теперь пришло время расплачиваться, хотя бы в этой пропахшей грязными носками норе. Я порылся в его лоу ноус кассетах, на которых среди всякой фигни было и то, что я ему когда-то записывал, Донован [44] , «Кинкс», еще что-то, потом мы готовили, вернее, он, он замечательно готовит, одно время работал коком на траулерах, ходивших в дальние воды, так что у нас получилась такая атмосфера кубрика; он приготовил фантастические ребрышки в томатном соусе и спагетти, все было очень вкусно, по-королевски, как говорят датчане. Я вернулся в коллектив к Сёльви и компании лишь на следующее утро, ключей у меня, разумеется, не было, поэтому имело смысл приехать к восьми, в это время он как раз отправлялся на велосипеде на свой молокозавод, я вошел и сразу лег. Вечером был с похмелья и попросил народ приглушить «Грейтфул дед», они ее вечно крутили, но, похоже, меня не услышали.

— Почему ты не выгонишь эту компанию? — спросил я Сёльви.

— Мы снимаем квартиру вместе, — ответил он.

— Но ведь кроме тебя никто не работает. Разве не выходит, что ты содержишь этот сброд?

— Они платят за квартиру, — повторил Сёльви. — Если бы я и стал кого-то выгонять, то начал бы не с тех, кто платит за квартиру.

Я зевнул, не хотел с ним спорить. Я ведь только хотел дать ему хороший совет. О чем он там еще подумал, черт побери? Уж не на меня ли он намекал? Вникать в это не хотелось.

Но Стеффу явно тяготило пребывание в коллективе. Оно и понятно. Наконец, я дозвонился до консультанта по социальным вопросам, записался на прием на следующее утро, но, конечно, пройдет много дней, прежде чем наши дела начнут хоть немного распутываться. Как бы я хотел, чтобы мы с семьей сразу же могли уехать из этой дыры, в которой торчим уже больше полумесяца.

Сначала мне даже нравилось, что у нас появились новые люди, потому что, по правде сказать, я устала от трех парней, с которыми живу, но уже вскоре мне страстно захотелось, чтобы эта семейка катилась прочь и больше никогда не появлялась. Каким же чванливым оказался этот тип Эвинд Шторм, или как его там. Меня учили, что неуважительно разговаривать между собой на каком-нибудь странном языке в присутствии тех, кто этого языка не знает. Это все равно что злословить о людях у них за спиной. Почему бы Сёльви и этому Эвинду не говорить по-датски? Хотят что-то скрыть? И что это за великая тайна такая?

И потом, должна сказать, я не понимаю планов на жизнь людей вроде этих исландцев. О чем они думают? Можно жить в свое удовольствие и развлекаться, пока ты молод, но потом, когда получишь образование и устроишься, обзаведешься квартирой, по возможности обеспечишь себе твердый доход, тогда — пожалуйста, рожай детей. И как только им пришло в голову сначала завести детей, а потом беззаботно ездить по миру, без ничего? Вот уж где дело для комитета по защите детей. А еще я терпеть не могу, когда постоянно пьют пиво. Это бесконечное пьянство. Все становятся такими шумными и назойливыми. К тому же такие высокомерные, они, видите ли, слишком благородны, чтобы раскурить с нами трубку. Хотя они в гостях, хотя им предложили. Мальчики пытались было пожалеть этих людей, мы, мол, несем за них ответственность, но я сказала: «Jeg er sgu skide-hamrende ligeglad» [45] . И рада была, когда они вдруг свалили, даже не попрощавшись.

Итак, связаться с консультантом Сюзанной оказалось делом весьма нелегким, хотя на протяжении многих лет я встречался с ней почти каждый месяц, так что она, как мне казалось, даже начала меня узнавать. Да с той бабой на телефоне, у которой надо записываться, с ней я тоже часто разговаривал, как по телефону, так и лично. Но нет, теперь, оказывается, они не знают, кто звонит; чтобы записаться на прием, надо назвать личный номер, но тут выяснилось, что моего личного номера больше не существует; нет в Дании человека с таким личным номером; так что я, как в песне Элвиса: «No such person / no such zone» [46] . Но где-то ведь он был! И к чему эта бюрократическая чепуха, они просто больше не хотели меня знать — вот оно, хваленое датское гостеприимство, — однако я не собирался позволять им меня дурачить и продолжал названивать, говорил, что у меня семья на грани голода, на улице, и в конце концов попал на прием к Сюзанне. Какая-то Сюзанна, не помню фамилию. Брёггер, кажется, или как-то еще…

И вот я вхожу в ее кабинет. От неожиданности она даже очки сняла, которые висели у нее на шее на шнурочке, протерла глаза, снова надела очки и, пристально глядя на меня, наконец спросила:

— Мне мерещится или это действительно вы, господин Йонссон?

Я мог бы много чего ей ответить, но чувствовал, что надо вести себя дипломатично, постараться вызвать сочувствие, поэтому я был серьезен, уставился на стол и сказал:

— Да, и не от хорошей жизни. Ja, det kommer nu ikke til af godt.