Больше я до встречи в газете не пил. Мы вместе сели в такси, Солмунд поехал прямо домой, я попрощался с ним у здания газеты, но должен был еще зайти к нему после разговора с Эйриком.

Эйрик был не один, а с каким-то новостным редактором, человеком не очень вежливым и неуравновешенным. Эйрик при этом тоже заметно нервничал, на его голубой рубашке под мышками образовались темные пятна. Новостной редактор задавал те же вопросы, на которые я недавно уже отвечал, только его выводы были прямее и жестче: отсутствие образования, опыта работы, недостаточные знания языка, машину я не вожу и практически не умею пользоваться пишущей машинкой. В конце концов он спросил, серьезен ли мой интерес к этой работе. «Да-да…» — ответил я и пожал плечами. Новостной редактор посмотрел на Эйрика. «Вы хотите получить постоянную работу?» — вставил тот. Когда я прощался, новостной редактор сказал, что в газете придают большое значение внешнему виду. А я был в робе, весь всклокоченный. Когда я пришел к Солмунду, он был пьян. И просто засыпал меня вопросами. Пришел в бешенство. Позвонил Эйрику: «Да, Эйрик, а разве ты не сам решаешь, кого брать в газету? Я полагал, ты мне должен за услугу! Забыл, кто тебя рекомендовал в свое время! Да я хоть шимпанзе захочу устроить в твою газету, он должен стать редактором!»

Солмунд бросил трубку и посоветовал мне не обращать внимания на бедолагу Эйрика. С другой стороны, эти идиоты, может, и правы, мне нужна одежда поприличнее. Заказав такси, он объявил: «Едем к портному!» От продавца в магазине мужской одежды приятно пахло одеколоном. Он услужливо суетился вокруг Солмунда. Конечно, мне откроют счет, если Солмунд поручится, да-да-да. Я совсем растерялся. Солмунд и продавец меня двигали, буквально толкали перед собой мимо вешалок с одеждой, и каждый что-то говорил на ухо. Мне нужно все самое лучшее, а иного в этом магазине и не продают. Мне без конца что-то приносили, полосатый министерский костюм, смокинг, слова свистели вокруг меня точно пули. А когда я, предприняв последнюю попытку оказать сопротивление, указал на что-то относительно нейтральное, обстрел начался всерьез: это для коммунистов и хиппи, дешево и ужасно, и меня тут же облачили в дорогущий выходной костюм, сверкающую белизной рубашку и галстук, как у крупных бизнесменов. В таком обмундировании я и оказался на улице, со старыми лохмотьями в руках. Через несколько домов в витрине магазина стояло большое зеркало; мне стало дурно. «Тебе что, не нравится?» — заорал Солмунд. «Это, наверное, не мой стиль», — посетовал я. «Твой стиль!» — последовал новый ураган; мне, разумеется, нужно привести себя в порядок, подстричься, и не успел я опомниться, как уже сидел в светлом фартуке по самое горло. И не в обычной парикмахерской, а в шикарном салоне. Меня завили, хорошо хоть ногти не накрасили.

Мы пили все выходные, потом я перестал, а Солмунд продолжал по меньшей мере еще полмесяца, так что все закончилось лечением, в третий или четвертый раз. С тех пор я стараюсь избегать крепких напитков. И грязной работы — не хочу больше общаться с разными Карламагнусами, Альбертами и Робертами. И статей больше писать не пробовал. А через несколько недель я познакомился со Стефанией, и душа моя понемногу успокоилась…

Мы решили, что Шторму надо найти какую-нибудь работу в газете, хотя бы для вида; везде же есть колонки типа «люди на дороге» — «жизнь в стране» — «большое и малое» — достаточно лишь позвонить парочке веселых людей или съездить на место с фотографом, расспросить детей в детском саду, как они готовятся к Рождеству, или перевести небольшие заметки из зарубежных газет и журналов — вот и все, рубрика готова, и мы знали, что Шторм должен с этим справиться. Ему нужна какая-нибудь работа, какой-то источник доходов, и, как я понял со слов Сигурбьёрна, Шторм сам неоднократно говорил, что хотел бы заниматься чем-то подобным; видел себя журналистом, степным волком больших городов; это работа для одаренных, но саркастичных, нечестолюбивых и пьющих людей…

Мы полагали, что найти Шторму такую работу будет нетрудно. Один мой знакомый работал редактором в воскресной газете, я позвонил ему и расхвалил Шторма, опыта, конечно, у него нет, но в способностях не откажешь, дерзок, превосходно владеет словом. Редактору все эти рекомендации явно пришлись по душе, но он сказал, что самостоятельно таких вопросов не решает и должен поговорить с издателями и исполнительным директором. «Но я думаю, они меня послушают, — уверенно сказал редактор. — Человек нам нужен, по крайней мере на время, на испытательный срок…»

Вот все и уладилось, подумал я, и представляете, когда я позвонил редактору через четыре дня, как мы и договаривались, он сказал, что дело, похоже, в шляпе, он предложил взять Эйвинда на работу с четырехмесячным испытательным сроком, и нужные люди на это согласились.

Я сообщил об этом инициативной группе и Шторму, когда тот позвонил мне вечером, — теперь он звонил мне ежедневно, и я чувствовал, что он сгорает от нетерпения…

Но через несколько дней меня ждало полное разочарование: позвонил все тот же редактор, он был мрачен и, выслушав мои шуточки насчет будущего пулитцеровского лауреата, который как раз пакует в Дании орудия письма и готовится бороться с исландским ханжеством и лицемерием магией слова и искусством слога, сказал, что звонит именно по этому делу; выяснилось, что возникли непредвиденные трудности.

В газете шла обычная летучка, и в конце редактор мимоходом упомянул, что скоро, вероятно, придет новый человек, которого ему очень рекомендовали, Эйвинд Йонссон. И вдруг слово взял один сотрудник, Колбейн, он долгое время был весьма назойливым журналистом, а теперь занимается в основном версткой…

— Я его немного знаю, — вставил я, — думаю, они со Штормом старые и хорошие друзья.

— Друзья?! Колбейн говорил по-другому. Он начал рассказывать о том, какое Шторм ничтожество. Ничем не примечательный, ленивый и самовлюбленный, к тому же фальшивый и капризный; непременно обманет или соврет, как только представится случай.

— Это какая-то ерунда, — сказал я. — У него явно зуб на Эйвинда, хочет его опустить.

— Возможно, — ответил редактор, — но речь его произвела впечатление. В частности, он назвал одного человека, на которого Шторм якобы переложил свои векселя, зовут его Солмунд, мы с ним раньше вместе работали.

— Слушай, я попытаюсь разобраться, — предложил я, — наверняка все еще можно исправить.

— Попытайся, будь добр. Ведь издатели ни за что не возьмут такого в газету, пока все не будет опровергнуто.

Я, конечно, тут же позвонил Эйвинду и все ему рассказал, Шторм даже онемел, никак не мог понять, что такое, с чего бы это его старый приятель Колбейн понес такую чушь.

— Что это на него нашло? — поинтересовался он.

— Он упоминал какой-то вексель или векселя, которые ты вроде как заставил Солмунда Аксельссона подписать совместно с тобой перед отъездом в Данию, а потом все обязанности легли на него.

— Что? Это недоразумение какое-то. У меня был неоплаченный вексель, за который Солмунд поручился, он иногда делал мне подобные одолжения, но я всегда пунктуально платил, а когда мы уезжали, оставалась моя зарплата, которую я должен был получить в начале следующего месяца, и у Стефании тоже, и я попросил нашего друга Ислейва забрать эти деньги и заплатить по векселю. Но я помню, там возникало некоторое недоразумение, Ислейв, кажется, отправился тогда в какое-то путешествие, так что это немного затянулось, но проблема давно разрешилась. Да и вообще не было никакой проблемы!