— Все нормально, до встречи.

Я чувствовал себя полным идиотом, никогда к такому не привыкну…

Еще до возвращения Шторма мы наняли двух умных мальчиков и одну девочку, изучавших исландский язык и литературу в университете, чтобы те написали задуманную нами книгу. Конечно, мы взяли с них обет молчания и, слава богу, не раскрыли весь замысел целиком, представили все как издательский эксперимент; я ничего не стал им рассказывать о Халли Хёррикейне, просто предложил неплохие деньги, для начала на месяц, чтобы они постарались написать роман о маргиналах.

Сначала я работал с ними как редактор; издательство сдавало несколько кабинетов магазину, где заказывают товары по телефону, так что помещения эти были заняты только по вечерам, и мы встречались в одном из них в девять утра, пили кофе, обсуждали задание на день, и студенты принимались писать. Как мне казалось, с большим энтузиазмом, особенно поначалу. Бодрые и энергичные были ребята. Иногда я заходил к ним в конце рабочего дня, но чаще на следующее утро; забирал готовые страницы и черновики, а также идеи, которые можно было бы развить в дальнейшем. Очень способные оказались ребята и буквально вжились в задание; несколько недель общались с городскими пьяницами и бродягами, записывали на магнитофон их рассказы, собралась замечательная коллекция. После этих исследований они совершенно по-новому взглянули на работу, собирались все это использовать, хотели даже переделать начало. Но сделано было уже немало. Они записали на листочки разговоры с бродягами и пьяницами, их рассказы и развесили на стены, там было много ценного, а потом обсуждали, как все это скомпоновать, очень были озабочены формой; считали, книга не должна быть слишком обычной и плоской, она должна быть современной, так их учили. Я сказал, что планировалось прежде всего создать книгу для всех, чтобы она хорошо продавалась. Но они сочли это странной и безнадежной затеей. Мне показалось, что я даже начал их раздражать. Когда я приходил, они смолкали, обсуждение останавливалось. Но потом я (с облегчением) понял, что дело не во мне, а в разногласиях внутри группы: классическое разногласие, любовная драма, треугольник; оба мальчика, естественно, влюбились в единственную девочку, и она ответила одному из них взаимностью.

Я чувствовал, что все идет насмарку… Когда месяц стал подходить к концу, я сказал им, что мы не будем продлевать соглашение, если они не представят готовый кусок. Сам я ужасно нервничал из-за всего этого, потому что именно я отвечал за это задание и боялся, что придется идти к начальству и говорить, что все пошло псу под хвост. Последние несколько дней я проводил с ребятами почти все время, в надежде, что нам удастся собрать костяк рукописи из того, что у них было, и представить его в качестве первоначального варианта, но чем больше я вникал, тем больше впадал в уныние. В конце концов мы пожали друг другу руки и распрощались. С обещаниями хранить молчание: они не должны были болтать об эксперименте; а я не собирался никому рассказывать, что они не справились с творческим заданием.

А в итоге я выступил с инициативой не использовать их наработки. Мне в голову пришла идея получше. И я предложил одному из мальчиков, тому, которого отвергла девушка, поработать со мной над другой рукописью…

У меня, собственно, никаких забот в связи с этой книгой не было. Так, два вечера встречался с Йоном Безродным и каким-то мальчиком, курил у них сигареты в совершенно пустой конторе с телефоном и компьютером, за которым сидел мальчик, я решил, что он секретарь или наборщик, — я рассказывал истории о Халли и маме, еще какие-то, они иногда что-то записывали, но больше я ничего от них не слышал, пока не узнал, что книга уже в типографии.

Устроились мы неплохо. В квартире какой-то родственницы Сигурбьёрна. Квартира замечательная, далековато только, ведь мы без машины. Эта Сигурбьёрнова родственница собиралась пробыть за границей по меньшей мере год, а может, и больше, надеюсь, она там задержится. Издательство оплатило квартиру на полгода — в перспективе я, наверное, получу еще денег, если книга будет продаваться хорошо, как запланировано. Стефания работает на оптовом складе, зарплата вполне серьезная, на ней там висит какая-то ответственность. Еще она нашла работу по объявлению в газете и иногда по вечерам и выходным ходит к старой богатой вдове, убирается, покупает ей продукты и все такое; Стефания говорит, что больше всего старушке нравится пить с ней херес и играть в слова. Дети пошли в школу и просто расцвели, а я с гордостью замечаю, что они говорят без акцента. Потому что нет ничего ужаснее, чем исландец, говорящий на родном языке с акцентом, особенно скандинавским. Меня просто воротит от этого.

Потом вышла книга: Эйвинд Шторм, «В кромешной тьме», на задней обложке моя фотография. Обложка классная, в духе пластинки с тяжелым роком. Я, правда, думал, что мою фотографию разместят спереди; ведь когда Донован выпускает альбом, его фото всегда печатают на обложке, как и Рея Дэвиса, Мегаса [69] , да кого угодно; однако в книжном деле это, похоже, не принято, и мои издатели не стали отступать от традиции.

Я рассчитывал, что, когда книга выйдет, издатели соберут журналистов или по меньшей мере организуют какой-нибудь банкет, но ничего подобного не было, а когда я завел об этом речь, они очень удивились. «Нет, это не принято», — сказал какой-то редактор. Но я напомнил, что днем раньше состоялась грандиозная презентация, на которую пригласили всю прессу, — вышла какая-то книга об исландских вулканах. «Погодите, если это действительно не принято, то почему же вчера была пресс-конференция?» — спросил я. Он лишь улыбнулся и пояснил, что с подобными изданиями дело обстоит несколько иначе. По такому ответу я понял, что мою книгу считают незначительной, какой-то мелочью и что она едва ли будет хорошо продаваться.

Боюсь показаться нескромным, но, прочитав книгу, я должен признать, что у нее все-таки много достоинств. Просто невероятно; столько глав, абзацы, диалоги, много-много написано. Классные рассказы, например, о человеке, который ради денег бил бутылочки из-под ванильных капель и мензурки и глотал стекло. И естественно, в конце концов погиб. Еще всякие описания, например, кучка алкашей, которая обреталась на каком-то старом траулере, стоявшем на причале и ждавшем отправки за границу, где его должны были распилить на лом; замечательные сцены из корабельной жизни, колоритный тип, называвший себя «капитаном», — и как зимой они гадили в выдвижные ящики в каютах, а когда ящик был полон, его просто закрывали и открывали следующий… Классно. Мне есть чем гордиться!

С другой стороны, вынужден признать, что многое другое в книге меня сильно раздражало. Особенно плохо вышли части про мою собственную жизнь. Наш дом, этот толстый и шумный алкаш, якобы Халли Хёррикейн (на самом деле тот был куда мощнее и колоритнее) и «мама» (ее сделали слишком доброй и слабой, страдающей, а моя мама в жизни все решала сама, была хитрой и очень умной), но самый ужас — это девочка, «дочка» (у моей мамы, естественно, не было дочерей) — она, конечно, мое альтер эго в романе, «я» — будто я девчонка, манерная и жеманная идиотка, которая только и делает, что читает стихи, и поэтому ставит себя выше других; будто я сочиняю сам, мечтаю, чтобы мои стихи напечатали в журнале издательства «Язык и культура», а когда это удалось, счел большой победой. Вот это все бесило ужасно. Так что я быстренько пролистывал эти куски; а знакомым и тем людям, с которыми встречался, говорил, что издателям очень уж хотелось, чтобы все было именно так. «You gotta please your publishers» [70] , — ронял я…