Шрифт:
Кэтрин. Не верю! Замолчи! Черт бы тебя побрал…
Обливаясь слезами, бежит в дом.
Эдди. Кэти!
Он хочет ее догнать, но останавливается, словно понимая, что не имеет над ней никакой власти. Издали доносится музыка — по радио передают джаз. Окинув взглядом улицу, он отходит от дома; грудь его теперь уже вздымается от гнева.
Свет загорается над сидящим у себя за столом Алфиери.
Алфиери.
В тот день он пришел ко мне впервые. Я защищал когда-то его отца — Тот получил увечье на работе — И был слегка знаком со всем семейством. Я узнал его сразу, как только Он переступил мой порог, Глаза его, запавшие глубоко, похожи были на туннели. Сперва я подумал, что он совершил преступление.Входит Эдди. Держа кепку в руках, он садится у стола и глядит в окно.
Но вскоре понял, что это просто страсть, — Она вошла в него без разрешенья.Алфиери замолкает, смотрит на свой стол, потом снова поднимает глаза на Эдди, как будто продолжая с ним разговор.
Я не совсем понимаю, что я могу для вас сделать. Есть тут какое- нибудь нарушение закона?
Эдди. Об этом-то я вас и хотел спросить.
Алфиери. Если девушка влюбилась в иммигранта, в этом нет ничего недозволенного.
Эдди. Да, но если здесь только желание получить паспорт?
Алфиери. Вы ведь этого точно не знаете…
Эдди. Вижу по его глазам; он смеется и над нею и надо мной.
Алфиери. Эдди, я адвокат, и могу полагаться только на то, что можно доказать. Понимаете? Можете вы доказать то, что говорите?
Эдди. Мистер Алфиери, я хорошо знаю, что у него на уме!
Алфиери. Даже если бы вы смогли это доказать…
Эдди. Послушайте… Да послушайте же вы меня хоть минуту! Отец всегда говорил, что вы человек толковый. Я хочу, чтобы вы выслушали меня.
Алфиери. Я всего-навсего человек закона, Эдди…
Эдди. Будете вы меня слушать? Я и говорю о законе. Дайте мне только высказать то, что я думаю. Ежели человек нелегально приезжает в страну, разве здравый смысл не требует, чтобы он откладывал каждый заработанный грош? Он-то не знает, что с ним стрясется наутро, так ведь, не правда ли?
Алфиери. Предположим.
Эдди. А он швыряет деньгами. Покупает какие-то пластинки. Туфли. Пиджаки. Понятно? Парень ровно ни о чем не заботится. Думает, что он здесь навечно. Значит он уже пораскинул мозгами, что к чему. Решил, что с ним все в порядке. Не так ли?
Алфиери. Предположим. Ну, а дальше?
Эдди. Ладно. (Оглядывается через плечо, словно боясь, что сюда кто-нибудь ворвется, потом, посмотрев на Алфиери, снова опускает голо– ву, уставившись в пол.) Разговор наш строго между нами?
Алфиери. Безусловно.
Эдди. Я хочу сказать, что не стал бы затевать этого разговора в другом месте. Вовсе на так уж приятно говорить о ком-нибудь подобные вещи! Даже жене, и той не стал бы рассказывать такое про человека.
Алфиери. Что именно?
Эдди(глубоко вздохнув). Парень-то ведь не того, мистер Алфиери…
Алфиери. В каком смысле?
Эдди(снова оглянувшись через плечо). У него не все в порядке…
Алфиери. Не понимаю.
Эдди(беспокойно двигаясь на стуле). Вы его когда-нибудь видели?
Алфиери. Что-то не припомню!
Эдди. Он совсем светлый блондин. Волосы, как… платина. Понимаете?
Алфиери. Нет.
Эдди. И вообще, махнешь газеткой — и его сдует, словно и не бывало.
Алфиери. Да, но это не значит…
Эдди. Погодите минуту, я же говорю вам дело. Он поет, понимаете? Это само собой… Я хочу сказать, что в этом, может, ничего такого и нет, но иногда он вдруг возьмет такую ноту… Понимаете? Прямо закачаешься. Такую высокую ноту. Понимаете?