— Сейчас я тебе, Кали, покажу покои и ту скотинку, что на откорме.

Старик подвел «теректира» к сараю, снял с пояса ключ, отомкнул замок. Лишь после этого отбросил ногой кол, подпиравший двери.

Бедняга Науканбек, прикрывая ладонью глаза от яркого света, поднялся с кучи соломы, служившей ему постелью. Черная борода его сильно отросла за неделю и свалялась, в густых космах белели соломинки. Глаза опухли от сна и едва светились где-то в глубине, под лохматыми бровями. Опальному человеку подавали знак, подзывая ближе к свету, но он переминался с ноги на ногу, не понимая, что от него хотят эти улыбающиеся люди, окружившие отца. Старик был столь же суров, как и в час его заточения.

Жаксыбеков окликнул пленника:

— Хватит тебе лодырничать, Наукан-батыр! Выходи на простор.

Старик, похоже, был против освобождения непутевого сына из темницы, но он уважительно относился к «теректиру», слова которого значили для него больше собственного мнения. Глава рода шагнул от порога в сторону, уступая дорогу Науканбеку.

Тот качнулся на ходу и уперся руками в стенку. Касаясь время от времени какой-либо опоры, чтобы не упасть, не вызвать смеха, джигит выбрался на середину освещенного солнцем двора. Там он постепенно обретал уверенность, переступая, будто стреноженный конь.

Кали Наримановичу стало жаль бурильщика. Он набросился на главу рода:

— То, что вы сделали, Токтасын-ата, считается непозволительным и карается по закону. Человек не скотина, чтобы запирать его в хлеву. У тебя не сарай, а тюрьма, настоящий карцер — без доступа света.

— Ничего себе тюрьма! — возмутился старик. — Хотел бы я вот так поваляться денек-другой на всем готовом! Да ведь на харч себе нужно заработать сначала, а потом лежать. Понадейся на таких сынов — с голоду ноги протянешь!

Кали Нариманович не согласился с ним, заметив, что у него на комбинате наберется десяток непросыхающих поклонников зеленого змия, но ни одного еще не оставляли под землей или где-либо в подсобке в знак наказания за нарушение норм.

— Наказывать надо, но унижать человека ни в коем случае, — заключил наставительно гость.

Токтасын выслушал начальника, потряс бородкой в знак согласия, но остался непоколебим в своем выборе средств искоренения зла.

— Мне ызвестны все тывои законы на этот ысчет, — заявил он с гневом. — Они как раз и разбаловали наших джигитов. Но, слава аллаху, для нас ыстариков, достигших девяноста лет, теперь нет закона, чтобы мы только по бумагам, а не по своему разумению искореняли порок в своих детях.

— Как нет закона? — изумился Жаксыбеков.

— Говорят, ыстарики в одном ауле попросили вернуть им власть над своими детьми, даже взрослыми, и Москва разрешила.

— Не слышал о таком разрешении! — воскликнул директор.

— А тебе и слышать незачем… Тебе еще далеко до моего возраста… Так вот… Пусть этот балбес, — старик ткнул пальцем в сына, — еще спасибо скажет, что так легко отделался… Я мог бы его подвесить на сухой груше за ногу или там за что еще… Кланяйся, шельмец, теректиру — он спас тебя от родительского гнева! — приказал он Науканбеку.

Сын промычал что-то нечленораздельное.

— А у тебя, — продолжал старик толковать Жаксыбекову, — эти ыдвадцать, или сколько их там есть на прокорме, живут как у бога за пазухой: ни палкой по хребтине не пройдись, ни в закуту не загони. Дадут кому-нибудь пятнадцать суток, так он дня в каталажке не просидит. Метлу в руки и пыль гонять на улице… Стариковская работа, скажу я тебе. Ты бы его, прохвоста, опустил бы пониже, где руду долбят. В самую глубокую ямину, на хлеб и воду посадил.

— Жестокость — не средство воспитания, отец! — вразумлял старика директор комбината.

— Э-э, о чем ты толкуешь! — входил в раж Токтасын. — А позор на голову отца с его стороны не жестокость? Бутылки собирать по закоулкам да возле пивной выстаивать часами — радость для отца с матерью? Нет, дорогой теректир, нас так не воспитывали! Пусть сорвется еще раз, я его в яму для каскыра[63] затолкаю. А потом ысудите меня, если вы такие добрые к молодым, а к старшим жалости не имеете.

Науканбек, отдышавшись на свежем воздухе, стал понемногу приходить в себя. Прислушивался к спору между отцом и Жаксыбековым. В словах гостя было сочувствие к потерпевшему и какая-то, быть может, остаточная вера в него, сохранившаяся с тех времен, когда Науканбек сиживал у этого доброго человека на коленях…

Кали Нариманович издавна был желанным человеком в доме отца. Единственный из окрестного начальства, Жаксыбеков находил время завернуть в аул так просто, без особых причин, потолковать с дедами, послушать отнюдь не пустые разговоры старших о житье-бытье. Долго терпел Токтасын проделки своего младшего, наконец осерчал до глубины души. Сарай куда ни шло. Мог в сердцах ударить тем, что под рукой оказалось. Теперь судьба Науканбека зависела от настойчивости Кали Наримановича: отдаст или не отдаст «теректиру» сбившегося с пути сына на поруки?