Шрифт:
Арцыбушев посмотрел внимательно на молодого большевика, раздумчиво и серьезно подметил:
— Думаю, что скоро появится нужный нам действительно большевистский орган печати, и мы будем по-прежнему узнавать всю правду.
Во внешнем облике этого мудрого человека все привлекало. Окладистая борода, пышные усы, темные густые волосы, зачесанные назад, большие брови над ясными, широко поставленными глазами.
Арцыбушев тряхнул головой.
— Еще немножко терпения, и все прояснится. Так и передайте саратовским товарищам. Что же касается вашего возмущения Плехановым по поводу кооптации в редакцию «Искры» обиженных «стариков», я повторю изречение, предпосланное Марксом к «Капиталу»: «Следуй своему пути, и пусть люди говорят, что хотят». — Чтобы не вызвать недоумения у Мишенева, добавил: — Как ни огорчительно все это, но путь Плеханова отныне уже чужой, не наш путь.
Василий Петрович передал Мишеневу номера «Искры».
— Пока припрячьте, — сказал он, — а там на месте прочитаете и сделаете нужные выводы. Кланяйтесь низко Барамзину и Голубевой. Вам теперь с ними быть в одной упряжке. И помните: всякое дело человеком ставится, всякий человек делом славится…
В тот же день в Женеву было отправлено письмо:
«Азиат передвинулся в Вавилон. Мы надеемся с его помощью выяснить положение дел в этом городе. Все жалуются и ноют, ноют и жалуются, а сами адреса для посылки дать не могут».
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Над Саратовом низко висели грузные тучи и сеяли мелкий противный дождик. Казалось, они скатывались с Соколовой горы и ползли вдоль Глебучева оврага, протянувшегося от вокзала до Волги. На крутосклоне, как опята на пне, лепились покосившиеся домики, потемневшие от дождей. Тут жили приказчики, мелкая мастеровщина, извозчики, грузчики. В каждом большом городе, а в приволжских особенно, были вот такие домики, где текла своя обыденная жизнь, и тихая, и разгульно-пьяная. Сюда редко заглядывал городовой: могли запросто изувечить в драке.
Промозглый, сырой воздух пронизывал до костей. Пока в своем демисезонном пальто стоял у остановки и дожидался конки, Мишенев основательно промок, а теперь еще и продрог. Как раз врачи предостерегали его от простуды. При ослабленных легких, он и сам знал, можно окончательно подорвать здоровье. «Семь бед — один ответ», — храбрился сейчас он.
Как и прошлым летом, Герасим решил остановиться у Пятибратова. На конке с брякающим над головой вагоновожатого колоколом он по Московской улице добрался до Большой Сергиевской, где жил Яков Степанович. Заехать к нему сейчас куда сподручнее, чем являться к Барамзину или Голубевой. Сначала надо разузнать все у приятеля, выяснить обстановку.
Пятибратов в доме № 48 содержал небольшую столовую для учениц фельдшерской школы, в которой занималась Саша — жена Якова Степановича. Доходы были не ахти какие, давали лишь необходимые средства на жизнь, но зато содержание столовой позволяло Якову Степановичу встречаться с нужными людьми. Столовую, кроме учениц, посещали приказчики, рабочие мельниц и даже Волжского сталелитейного завода.
Появлению Мишенева Пятибратов был рад, обнял приятеля, оживился:
— Каким ветром занесло в такую непогодь?
— Попутным, крепким! — отозвался Герасим, поеживаясь.
— Да ты промок, как курица! Айда ко мне.
Пятибратов занимал в доме квартиру из двух комнат с окнами, выходившими на неприглядный двор, заваленный ящиками, пустыми бочонками из-под капусты и огурцов. В жарко натопленных комнатах было уютно и хорошо. Небогатая обстановка с обеденным столом посередине, застланным голландской скатертью, жесткой от крахмала, с занавесками на окнах, с цветами на подоконниках, стульями в чехлах, с дешевенькими картинами и комодом, заставленным безделушками, — все было как будто к месту и располагало к отдыху и дружеской беседе.
— Не тяни, сказывай, — обратился к Герасиму Пятибратов.
— Переезжаю в Саратов.
Яков Степанович радостно прихлопнул и понимающе поднял руки.
— По такому случаю не грех пропустить и по чарочке.
Он подогнул скатерть на столе, принес графинчик с наливкой, две рюмочки и закуску.
— В нашем полку прибыло. Ясненько!
Они чокнулись.
— Я догадываюсь. Не обошлось дело без Арцыбушева.
Мишенев согласно кивнул.
— А теперь сказывай все по порядку.
— Работать вместе, радости и печали — поровну с тобой, Барамзиным и Голубевой. Мне заново не начинать.
Герасим вынул из внутреннего кармана пиджака «Искру» со статьей Плеханова:
— Свеженький номер.
Он положил газету на стол, разгладил ладонью изгибы и стал читать вслух.
— «Мы, всегда враждуя с ревизионизмом, вовсе не всегда обязаны враждовать с ревизионистами…» Каково, а?
— Давай дальше, — помрачнел Яков Степанович.
И Герасим читал о том, как Плеханов предлагал проявить к меньшевикам «мягкость, миролюбие, снисходительность».