Елена Романова

На пороге меня встретила девушка. Стройная, в высокой меховой шапке,

длинной розовой шубке, отороченной мехом, в сапожках с киноварно-красными

каблуками. Лицо ее, румяное от мороза, русая коса, перевитая алой лентой,

большие серые глаза, чуть прикрытые ресницами, - весь облик ее, по-девичьи

строгий, пленял чистотой и живостью. Казалось, еще мгновение - и прозвучит

приветливое слово.

Но незнакомка безмолвствовала.

Три века отделяли нас от "Московской девушки XVII столетия". Она

шагнула ко мне навстречу с репродукции картины русского художника Андрея

Ря-бушкина. Это случилось в прихожей квартиры, в которой живет и работает

молодой художник Елена Борисовна Романова.

– Диво дивное, как современен силуэт рябушкин-ской москвички, -

промолвила Лена, - ведь и розовая макси-шубка, и высокая шапка, муфта,

сапожки будто скроены сегодня. Героиня полотна Андрея Рябушкина могла бы

смело пройтись зимой по улице Горького или проспекту Калинина Москвы

семидесятых годов XX века и затеряться в пестрой толпе прохожих, не вызвав

никакого удивления. Таков круговорот моды. Я думаю, появись рябуппсинская

москвичка в ателье Диора, парижские модельеры обомлели бы от восторга. Это

уж точно!

Маленькая комната заставлена подрамниками, холстами, папками с

рисунками и эскизами. Мастерская молодого художника... Есть что-то заветное,

святое в особом расположении репродукций любимых мастеров, в небольшом

собрании книг и монографий, бережно расставленных на полке.

Пьеро делла Франческа, Александр Иванов, Рябуш-кин, Петров-Водкин,

Дейнека... Учителя.

Следует заметить, что сегодня молодые мастера пытливо изучают не только

творения русских художников, но и произведения живописцев раннего

Возрождения. Их волнует и привлекает свежесть кисти неподражаемого Доменико

Венециано, могучая патетика образов Мазаччо, одухотворенность и изысканность

метафор Боттичелли, просветленная логика Пьеро делла Франческа.

Не меньший восторг в молодых сердцах рождают светлый гений Андрея

Рублева и Александра Иванова, тонкий колорит и любовь к Руси в картинах

Рябуш-кина, многоцветная радуга палитры Кустодиева, строгий ритм полотен

Петрова-Водкина и новая красота холстов Дейнеки.

И в этой серьезности устремлений нашей художественной молодежи к новому

осмыслению произведений классиков мироввго, русского, советского искусства

находит выражение замечательный завет о преемственности, об усвоении

строителями будущего всех богатств культуры, науки, искусства, созданных

человечеством.

На одной из стен комнаты, где работает Елена Романова, копия "Рождения

Венеры" Боттичелли, выполненная с большим вкусом. Ее написал дед художницы,

Николай Ильич Романов, - большой знаток итальянского Ренессанса.

– Я деда почти не помню, он умер в 1948 году, мне было всего четыре

года. Зато в памяти навсегда остался дом в Кривоколенном переулке, старая

квартира, где висели подлинники Архипова, полотна Кустодиева. Это был

сказочный для меня мир красоты... Русской красоты. И он остался со мной на

всю жизнь. Беда только в том, что я еще не научилась всю мою любовь выразить

в живописи.

Лена долго шелестит бумагами в большой старой папке и наконец достает

маленький сверток. В нем пожелтевшие от времени эстампы Нивинского, Доброва,

Верейского.

– Вот портрет деда работы Верейского, с которым он очень дружил.

Глубокий старец, седобородый, с большими кустистыми бровями. Светлые,

острые глаза. Он преподавал в университете академикам Алпатову, Лазареву и

многим другим. Они бывали у него в доме, и девочка росла в атмосфере любви к

искусству.

– Мне повезло, - говорит Елена, - с малых лет я училась в Московской

художественной школе, что в Лаврушинском переулке, напротив Третьяковской

галереи. И это с первых шагов как-то сроднило меня с Третьяковкой. Весною не

вылезали из сквера, не говоря уже о самой галерее. Мы были там совсем свои.