— Я так и буду петь, отец. Ничего не пропущу. — Василе будто давал обет. Волнение, переполнявшее душу священника, передалось и сыну. Поспешно одеваясь, Василе думал: «Прииск, девушка, суета, беспокойство-как все это ничтожно перед лицом всевышнего, ждущего нашей чистой горячей молитвы». Никогда еще не понимал он столь глубоко и не ощущал столь явственно благотворной истинности учения, которое внушалось ему в семинарии. А как часто представлялось ему холодным и отвлеченным все то, что теперь вдруг предстало питающим душу животворным откровением!

Все последние дни Василе мучительно страдал, ожидая помолвки Эленуцы. Но самый жестокий удар, который он так и не смог пережить и с которым никак не мог смириться, нанесло ему открытие, что его небесный идеал — обыкновенная земная девушка, приверженная к мирской суете не меньше других своих сестер. Незаживающая рана сочилась кровью и терзала его сердце днем и ночью. И вот сейчас, отдавшись мыслями богу и радостно готовясь служить ему, Василе почувствовал, что рана его больше не кровоточит, и впервые он подумал об Эленуце по-доброму. Как он презирал ее! Но теперь в душе его звучал утешающий голос: «И она — творение божие, и ты. Разве вправе ты презирать ее? Тебе ведомы порывы к высокому, не отказывай в высоком и ей».

Раскатисто и звучно звал колокол людей на молитву. Священник приоткрыл двери. Колокольный звон зазвучал еще чище, еще отчетливей. Отец и сын молча вышли во двор. С улицы неслись тихие голоса, казавшиеся шорохом. Крестьяне шли ко всенощной. Воздух был прохладный, бодрящий. Сквозь легкую, едва заметную дымку смотрели с вышины на землю звезды. Еловые леса, казалось, раскачивались в темноте, передавая все дальше и дальше колокольный гуд, текущий со звонницы. Проемы на колокольне чуть посветлели, и ярче стали видны черные силуэты людей, странно размахивающие в вышине руками: звонарь с двумя своими помощниками.

С восковой свечой в руках отец Мурэшану вошел в церковный двор, посветил сыну, чтобы тот не споткнулся о высокий порог, и, непрестанно повторяя: «Доброе утро! Доброе утро!», прошел сквозь толпу мужчин и женщин.

На паперти он задул свечу и, преклонив колена — что делал весьма редко и то лишь перед вечерней и всенощной, — вошел в храм. Иконостас был ярко освещен, и святые на иконах, казалось, ожидали начала службы. Вся церковь лучилась мягким таинственным светом, каким светится она только ночью, освещенная потрескивающими в глубокой тишине свечками.

Дьячок поднялся на правый клирос и, склонив седую голову, раскрыл старинную Библию с закапанными воском страницами. Священник вошел в алтарь. Василе встал на клиросе рядом с дьячком. Началась заупокойная служба. Скорбные голоса пели о беспредельной, нечеловеческой боли, исполненной святого отчаяния и умиротворяющей безнадежности.

Василе, склонившись над древней книгой, запел тропарь:

«И, взяв тело, Иосиф обвил его чистою плащаницею и положил его в новом своем гробе, который высек он в скале».

Мягкий глубокий тенор Василе не раз заставлял глубоко вздохнуть мужчин и вытереть слезы женщин. Но в эту ночь он звучал не нежностью, а глубокой безысходной болью. Василе выпевал каждое слово, и голос его дрожал, словно от слез. Высоко и проникновенно звучали слова утешения, с какими бог-отец обращался к богу-сыну устами пророков. Все менее значимое Василе проговаривал речитативом. Старый дьячок всегда с удовольствием слушал Василе, но в эту ночь смотрел на него будто на небесного ангела. Когда приходила пора читать дьячку, он начинал бормотать себе под нос, торопливо ища в Евангелии нужную строку, которую приходилось отыскивать для него семинаристу.

Церковь мало-помалу наполнялась народом. Мужчины и женщины входили в храм медленно, с той благоговейной робостью, с какой и входят обычно в ночной храм христиане. Но вэленских жителей и тут можно было узнать по нарядной одежде. Однако и они, суетные и легкомысленные на улице, переступив церковный порог, преображались. Видно, какими бы мы ни были, душа наша безотчетно чувствует, где мир, а где храм.

Рудокопы из Вэлень вступали в церковь серьезные и сосредоточенные, слегка побледнев от напряжения, так спускались они глубоко под землю в шахту, словно темные недра земли и светлый праздничный храм в равной мере позволяли им чувствовать близость высшей силы.

Люди все прибывали и прибывали, бесшумные, словно тени. Заняв свое место, никто больше не шевелился. Обычно к каждому вновь вошедшему поворачивают головы хотя бы близ стоящие. Но вэленские рудокопы стояли неподвижно, глядя прямо перед собой. Роста они были среднего, бороды брили, усы носили короткие, волосы тоже. Толстяков среди них не водилось, все как один — сухощавые, смуглые, взором строгие. Носили они белые холщовые кафтаны, глухие рубашки с черным воротом, суконные штаны и безрукавки, расшитые на груди черными замысловатыми цветами. Большинство было в сапогах.