Шрифт:
Старик был или слишком скромен, или слишком пьян. Хохоча во все горло, он только повторял:
— Ей-богу, не могу! Ей-богу, не могу! Э-э-э! Ей-богу, не могу! Э-э-э!
Иосиф Родян танцевал старинную «царину» по всем правилам, и танцевал с воодушевлением. Глаза у него блестели. Люди с удовольствием смотрели, как он отплясывает. Вдруг раздался его зычный голос:
— Эй, Унгурян! Давай, парень!
Студент услышал и тут же отозвался:
Моей милки краше нет…С другого конца круга раздался голос Прункула:
На ней кофточкам сто лет… В той, что похуже, топает,—раскатился бас Родяна.
Ту, что получше, штопает,—заключил Прункул.
Все трое вперемешку принялись выкрикивать припевки. Веселье кипело. Крики, визги, возгласы.
Крепче, крепче, крепче шаг! Эва как! И снова так!Лэицэ играл, закрыв глаза. Вольное праздничное веселье пьянило его лучше всякого вина.
Выскочил на минуточку покружиться в танце и трактирщик Спиридон с женой. Потный от беготни, забот и хлопот, он отплясывал, гордо закинув голову. Время от времени Иосиф Родян со студентами перекидывались припевками. Их одобряли криками, хлопками по голенищам. Все плясали, все утирали пот.
Старинная «царина» длилась почти полчаса. Когда Лэицэ кончил играть, многие закричали «давай еще!», но Лэицэ не слушал. Он сел передохнуть. Полбочонка вина и пять больших бочек пива было выпито за время его недолгого отдыха.
На столах появились блюда с холодной жареной бараниной, утятиной и поросятиной. Среди жаркого сияли белоснежные ломти пшеничного хлеба. Люди давно уже ждали этих благ. Все, кому не хватило места за столами, рассаживались прямо на траве, раскладывали припасы и принимались закусывать.
За столом Иосифа Родяна расположились Прункул, Унгурян, самый толстый из совладельцев «Архангелов», а также новый письмоводитель Попеску и его писарь Брату.
Прислуживающие мальчики принесли три новехонькие белые корзины. На миг наступила тишина. Все глаза были устремлены на еду, которую в следующее мгновение предстояло разделить на всех. Быстрее всех насытился студент Унгурян.
— А теперь отведаем настоечки! — воскликнул он, вытирая усы. На столе неведомо как оказался стакан из-под пива. Студент наполнил его настойкой, поднес ко рту и, не переводя дыхания, выпил все до последней капли. Его примеру незамедлительно последовал его приятель Прункул. Протянул руку за стаканом и адвокат Поплэчан.
— Па-па-па-звольте и мне! — дальше последовало прерывистое иканье, от которого все покатились со смеху.
Но жена перехватила стакан и поставила его на соседний стол, шепнув ему на ухо:
— Не делай глупостей. И так над тобой смеются.
Потом базиликовую настойку пили все. Даже женщины нашли приятным ее вкус и запах.
Писарь Брату, осушив предварительно целый стакан, незаметно исчез. Но тут же вернулся, ведя за собой дюжину парней, которых научил петь на четыре голоса. Встав во главе стола, они запели хором.
Сначала они спели «На нашем знамени — единство», потом другие хоровые песни.
Гости, сидевшие за столом, смолкли. Стали затихать и соседние столы. С разных сторон потянулись люди, желавшие послушать певцов. После каждой песни раздавалось: «Браво! Браво! Молодцы!»
Иосиф Родян слушал, нахмурив брови. Брови он хмурил, когда что-нибудь его трогало. Затихли звуки последней песни, и Родян подозвал мальчика:
— Три ведра настойки певцам!
Опустив глаза, он долго сидел молча. Нарушил тишину писарь Брату, затянувший пастушью дойну. У него был чистый сильный тенор, и песня текла легко и раздольно:
Ой, белянка с кручи горной, Не плети венок узорный Для головки непокорной! — Ты не трожь меня, не трожь! Ушел милый косить рожь. Косу бы ему сломать, Не стал бы долго пропадать, Ко мне вернулся бы опять! Пускай он косит по росе, Сломает косыньку в овсе, А чтобы было чем косить, Придется новую купить.Старик Поплэчан слушал, разинув рот. Не хохотал, как обычно, по морщинистому лицу его текли слезы.
Эленуца слушала, и ее будто обволакивала легкая дымка печали. Вдруг, ни с того ни с сего, она пожалела, что Василе Мурэшану нет за их столом. Впервые в жизни она поняла, насколько несправедлива была ее семья, да и она сама к священнику и его семейству. Вот и теперь — сколько у них за столом совершенно чужого народа, вроде Прункула и Унгуряна. А чем они лучше отца Мурэшану, его жены и дочерей? Эленуце стало стыдно, что-то горячее подкатило к горлу. Тонким платочком она промокнула две слезинки, навернувшиеся на ее черные блестящие глаза.