— Не кажется ли вам странным, домнул Мурэшану, что мы из одного села, но едва знакомы друг с другом?

Василе промолчал.

— На будущий год ты сможешь заходить к нам в интернат. Это разрешается, — девушка улыбнулась и пошла дальше. Но ни в этом, ни в будущем году Василе Мурэшану больше не встречал ее в городе, где он сам учился в семинарии. Письмоводитель Родян что ни год отдавал дочку в новую школу.

Если сосчитать по минутам, сколько они с домнишоарой Эленуцей разговаривали, то всего-то и набралось бы час или два. И разговоры у них шли самые пустяковые. И он, словно виноватый, стоял всегда потупившись. А ведь ей, быть может, хотелось посмотреть ему в лицо, да и он мог бы что-нибудь понять, взглянув ей в глаза. Но он слушал только ее голос, нежный и чистый, который узнал бы среди тысячи. Василе казалось, что девушка говорит так ласково, когда стоит рядом с ним, и больше ему ничего не надо было.

Ну что он за человек! Василе не переставал упрекать себя и никак не мог простить, что так и не намекнул ни о чем Эленуце! Правда, во время летних каникул он не раз порывался подойти к ней, но так и не подошел: смелости не хватило. А разве сама Эленуца не могла угадать? Должна же она была что-то думать, видя его постоянно перед глазами. А он был так робок, так скован, довольствовался лишь своими собственными чувствами и вовсе не интересовался чувствами девушки. И чем больше он любил, тем непоколебимее верил, что Эленуца принадлежит ему. В своем воображении он сватался за нее, венчался и они жили с нею где-то далеко-далеко, в прекрасном приходе.

Какая глупость!

Греясь в лучах счастья, которое поселила в его душе девушка, Василе жил в мире грез, но они — увы! — могли и не сбыться.

И вот теперь, отправляясь на пасхальные каникулы, он совершил еще одну глупость: купил книгу! Да еще решил надписать ее! С чего он взял, что домнишоара Эленуца обрадуется подарку? Может, она и смотреть на него не захочет? А уж портить титульный лист он во всяком случае не имеет никакого права!..

И еще одна чудовищная мысль выползла из мрака: что, если кто-то другой завладел сердцем Эленуцы? Ведь ей довелось жить в стольких городах, разве не могла она повстречать молодого человека куда лучше и благороднее и отдать ему свое сердце? Что, если отец уже выбрал для нее жениха с положением, красивого, богатого? Богатый! Это достоинство было для Василе Мурэшану самым опасным. Он смутно сознавал, что именно богатство письмоводителя Родяна и было причиной робости и нерешительности, охватывавшей его подле Эленуцы. Прииск «Архангелы» предстал его воображению еще более грозным.

Василе вдруг ощутил, что всей душой ненавидит и мерзкий источник наживы, и тех двух крестьян, которые только что о нем толковали, и трактирщика Штефэнеску, расхваливавшего «Архангелов», и даже дорогу домой и всех местных жителей, которые, как ему казалось, поголовно заражены жаждой золота.

Только к утру он задремал и во время короткого сна видел гигантское пламя, которое представилось рудокопу Василе Рошка. Пламя это было устрашающих размеров и обволакивало целиком все небо, оно витало в воздухе и, опустившись на землю, выжигало леса. Василе проснулся весь в поту, услышав в семь утра стук в дверь.

Работник священника Мурэшану Иеротей въехал во двор трактира еще затемно. Он распряг горячих лошадок, завел их на конюшню, положил в ясли по охапке сена и, набросив им на спины расшитые красным узором попоны, вышел во двор. В гулкой ночной тишине слышались только вздохи лошадей в конюшне да храп возчиков, которые спали в телегах, завернувшись в бараньи тулупы. Иеротей набросил на широкие плечи мохнатый кожух и, сев на край брички, принялся скручивать цигарку. Апрельские ночи в горах были куда как свежи. Но Иеротею не было холодно, и он, затушив окурок, решился было вздремнуть, но сон все не шел. Ворочаясь под кожухом, он едва дождался рассвета. На заре напоил лошадей, подложил им в ясли остатки сена и, увидев служанку, открывавшую окно на кухне в трактире, нетерпеливо закричал:

— Эй, эй! Слышь, дорогуша! Господа проснулись?

Служанка ничего не ответила. Ее растрепанная голова и опухшее после сна лицо тут же исчезло в окне. Но вскоре она вышла во двор, чтобы открыть курятник.

— Господа проснулись, слышь, соседка? — снова спросил Иеротей.

— Дурак! — сердито отрезала служанка. — В такую рань они не встают!

— А стаканчик ракии мог бы я получить?

— Буфетчица еще не подымалась, — проговорила служанка и выпустила на волю кур, которые, клохча, тут же заполонили весь двор и принялись копаться в остатках сена и в навозе под телегами.

— Могла бы и ты поднести стаканчик, ведь не задаром прошу, — повторил просьбу Иеротей.

Служанка сердито взглянула на него и промолчала, сочтя, что этот мужик лет сорока с лишним, с седеющими усами и лицом, изборожденным глубокими морщинами, ведет себя чересчур нахально.

— Не сердись, — примирительно заговорил Иеротей, — не можешь — не надо, подождем, когда проснется буфетчица. Ты вот что мне скажи: наш-то домнишор приехал?

— Какой такой домнишор? — нахмурила брови служанка.

— Домнул «минарист», сынок попа из Вэлень. Я за ним приехал.

Девушка вдруг с любопытством поглядела на Иеротея.

— А ты из Вэлень?

— Было б хорошо, если бы не так, да вот нет, — обстоятельно ответил Иеротей и, заметив знакомую коляску, добавил: — А эта вроде бы нашего письмоводителя.

— Да, домнула Родяна. А правда, что он за неделю двадцать килограммов золота добыл?

— Кто?

— Домнул письмоводитель.

— Он — нет, рудокопы его, — убедительно произнес Иеротей.