Маргарита улыбнулась:

– По-моему, ты пошла в маму.

Первым порывом Ренаты было не согласиться. Ну да, отец ее любил безоговорочно, Экшн и Кейд тоже. Она легко притягивала людей, взять хотя бы Майлза и Салли. Рената не понимала, что люди в ней находят или кем ее считают, если честно, она еще сама не разобралась в себе. Мама обладала природным магнетизмом, который шел от сердца, терпением и пониманием. А Рената чувствовала, что постоянно отказывается от своего «я», всячески изощряется, чтобы угодить близким. «Да, я буду осторожна. Да, ты моя лучшая подруга. Да, я люблю тебя больше всех».

Рената покачала головой, подумав: «Нет, вряд ли. Я совсем другая».

– Что случилось с рестораном в Африке?

– Ничего. Когда мы были в Марокко, твоя мама обнаружила, что ждет ребенка.

– Меня?

– Тебя.

– Значит, я разрушила ее мечту?

– Ну что ты, милая, конечно, нет. Все равно бы ничего не получилось. По многим причинам. Не суждено.

– Вам еще не поздно…

Маргарита рассмеялась:

– Всему свое время. То время уже ушло.

– Ничего подобного, – возразила Рената. – Вы могли бы открыть там ресторан, как когда-то хотели с мамой. Могли бы уехать отсюда.

В голосе Ренаты прозвучало беспокойство, и Маргарита подумала, нет ли там жалости. Еще не хватало, чтобы девочка ее жалела!

– Уехать? – переспросила Маргарита, словно эта мысль никогда не приходила ей в голову. Хотя, конечно, приходила. Продать дом и переехать в Париж. Или в Калгари. Начать все заново, как будто ей не шестьдесят три, а девятнадцать. – Надо подумать.

Маргарита убирала со стола тарелки, а Рената в гостиной наслаждалась шампанским, цветами и тиканьем старых часов. Столько информации за один раз, сразу и не усвоишь, несколько минут покоя девочке не помешают. Устами младенца. «Вам еще не поздно». Маргарита вспомнила ночь, когда Кэндес впервые заговорила о ресторане. Вспомнила, как Кэндес разозлилась и обиделась, ее слова. «Давай, попробуй еще раз. Каким будет ресторан?» Теперь она могла его представить: ресторан, задрапированный тканью, как куфия на голове бедуина. Местечко посреди пустыни, куда нелегко добраться, и порой Маргарита была бы там совсем одна и наслаждалась романтической обстановкой, рассчитанной на пятьдесят человек. Она бы ждала тех ночей ради призрака, который оставляет следы на песке.

Прежде чем подать десерт, Маргарита сходила к себе в комнату за фотографиями с комода. Надо обязательно показать именно эти два снимка, хотя у нее хранились сотни других – свидетельства открытия ресторана, благотворительных вечеров, свадьбы Кэндес, из Марокко. Фотографии лежали в деревянном ящике для вина в кладовке самой маленькой из пяти гостевых спален. Маргарита подумала, что когда-нибудь, может, и решится вытащить ящик и перебрать его содержимое, но пока достаточно двух снимков. Она положила их перед Ренатой. Та взяла фотографию крестин, прищурилась. По правде говоря, в гостиной было темновато, но Маргарита не хотела портить атмосферу ярким светом.

– Это я? – спросила Рената. – Младенец на снимке?

– Да, это прием в честь твоих крестин.

– В вашем ресторане?

– Конечно. Ты же моя единственная крестница.

Рената уставилась на снимок с душераздирающе серьезным выражением лица.

– Разве у вас дома нет фотографий Кэндес? – удивилась Маргарита.

– Есть, но вот этой нет.

– Понятно.

Похоже, в жизни девочки больше дыр, чем в швейцарском сыре. Ничего, эту дыру Маргарита сумеет заполнить. Рената, Маргарита и Кэндес на вечеринке после крестин.

– Шикарный был прием! Подавали фуа-гра, черные трюфели, шампанское, тридцатилетний портвейн, кубинские сигары, икру…

– Правда? В честь моих крестин?

– Правда.

Дэниел взял на себя все расходы, но Маргарита предоставила ящик шампанского, а Портер каким-то чудом достал сигары.

– Твое появление на свет стало большим событием.

– Мне нравится эта фотография, – заметила Рената.

– Мне тоже.

Маргарита изучала снимок, пытаясь увидеть его свежим взглядом. Они с Кэндес выглядели такими гордыми и исполненными благоговения, что могли бы быть родителями ребенка: мать и крестная мать.

Другую, черно-белую фотографию сделали далекой осенью: Кэндес и Маргарита сидят за столиком на двоих у окна, выходящего на Уотер-стрит. Ни одна из них не смотрит в объектив; перед ними тарелки с едой, но они не едят. Маргарита что-то рассказывает, а Кэндес, склонив голову, слушает. Маргарита не помнила, в какой момент или даже в какой день сделали этот снимок. Их с Кэндес щелкнул кто-то из фотографов местной еженедельной газеты. Снимок напечатали в номере от третьего октября тысяча девятьсот восьмидесятого года, в рубрике «Подсмотрено на месте событий». Маргарита страшно разозлилась, позвонила в редакцию и пригрозила судебным иском, однако редактор лишь рассмеялся: «Это совершенно безобидная фотография, Марго! Срез повседневной жизни. К тому же вы обе на ней чертовски хорошо вышли!» Подпись под снимком гласила: «Шеф-повар Маргарита Биль беседует с глазу на глаз со своей подругой Кэндес Харрис в популярном французском ресторане «Зонтики». Маргарита так и не согласилась с точкой зрения редактора, считая этот снимок вторжением в личную жизнь, к тому же он неприятно напоминал о фотографии Портера с кривозубой женщиной в «Нью-Йорк таймс». Снимок выставлял ее с Кэндес близость напоказ, тем не менее именно это в конечном итоге привлекло Маргариту, и она попросила редактора прислать ей копию снимка.

– Десерт? – спросила Маргарита.

Несмотря на веселый голос, в душе она паниковала. Десерт, пусть и сладкий, означал конец. Маргарите придется рассказать, как все закончилось.

– С удовольствием, – отозвалась Рената.

Темнокожая девушка вернулась на террасу, хмурясь и поджав губы. Даже в ночной тьме, при неярком пламени светильников-факелов, было заметно, что она сильно побледнела. За столом обсуждали парусную гонку на Кубок «Опера-хаус» [31] , но тут вдруг опустилась тишина.