Линда стала есть «сырую тыкву» и пить «зелёный чай без сахара», вроде как «эти продукты» сжигают жиры. Потом она становилась перед зеркалом и пересчитывала спинные складки. Их как было три, то есть шесть – по три с каждой стороны, так они и продолжали висеть, образуя знаменитую «гусеничку». Значит, никакая сырая тыква её жир не «сжигала». И всё равно Линда придерживалась «здорового питания», поднимала себе настроение и снова верила в чудо.

Но, больше всего пугала даже не, расписанная в «Одноклассниках» «сырая тыква», тщательно откладывающаяся в её спинных складках, а полное отсутствие мыслей. Точнее не отсутствие мыслей как таковых, а полнейшая невозможность додумать хоть одну до конца. Она не могла ни на чём сосредоточиться, она не могла думать отвлечённо, потому, что оказывается семейная жизнь заключается в том, чтобы всё время быть начеку и постоянно, каждую минуту, каждую секунду принадлежать двум своим эгоистичным и капризным детям. Женщина на то и женщина, чтоб принадлежать мужу, воспитывать детей, хранить «домашний очаг», думать, мыслить, решать не её удел. Как же жить?! Можно перетерпеть всё – расползшуюся фигуру, огромные мешки под глазами, руки превратившиеся в наждачную бумагу, волосы, ломающиеся с такой скоростью, что можно уже не покупать расчёску и набить ими небольшой матрасик для домашнего животного. Всё это можно стерпеть и пережить, кроме… очень, ну вот очень хочется хоть часик, хоть полчасика в день вообще, вот вообще ни с кем не разговаривать и не отвечать на вопросы, попринадлежать исключительно себе. Только часик в день мочь думать отвлечённо о чём угодно постороннем, хоть о производстве каменного угля методом пиролиза, или полезных свойствах бикарбоната кальция, но только не о детях, кормлениях, стирках и доме.

А как раньше было хорошо!

Зажив семейной жизнью, до того, как увидеть две заветные полосы в тесте на беременность, Линда просто, чтоб развлечься, начала делать переводы. Сначала маленькие тексты с греческого на русский, потом побольше. Так она открыла для себя совершенно новый мир иностранной литературы и основ психоанализа. Ей нравилось делать анализ работ не очень известных греческих авторов. Линда внимательно изучив произведение, пыталась воссоздать характер, образ писателя. Ей нравилось заниматься исследованием их душевных качеств, жизненных обстоятельств в которые те попадали. Вот эту вещь автор писал раньше – обороты речи упрощённые, много диалогов, скудная лексика. Вот в этот период он скорее всего начал обнаруживать в себе математические способности – в текстах появилось много деепричастных оборотов и само повествование стало более чётким и уверенным. Что-то произошло в жизни автора. Интересно, очень интересно.

Линда научилась восстанавливать картину биографии писателя по его работам. В такие минуты она себя чувствовала опытным криминалистом, полностью воссоздающим картину убийства по уликам, найденным на месте преступления. Это было так увлекательно, так потрясающе, она безумно радовалась когда её выводы совпадали с реальными вехами жизни писателя. У Линды только-только начало всё получаться, и вот… Что, собственно «вот»?! Стыдоба! Семья для женщины – прежде всего!

«Да?! – Возражала она сама себе, – Даже сам сэр Артур Конан Дойль говорил, когда у Шерлока Холмса не было новых запутанных историй, он, чтоб не перегорели в голове батарейки и чтоб не сойти с ума, вводил себе морфий и потом играл на скрипке. Это было его единственным выходом, потому что нечеловеческой мощности, тяжёлый мозг сыщика нуждался в работе гораздо больше, чем крылья ветряной мельницы нуждаются в порывах ветра».

Отсутствие пищи для мозгов доводило Линду до истерики, до исступления. Внутренних, конечно, «истерики про себя». Да… как то так… Внешне всё оставалось идеальным.

Эндрю на курсы для безработных так и не пошёл. Он купил дивиди-плейер и развлекался, принесёнными из проката, стрелялками. Иногда в гордом одиночестве спускался на набережную, говорил, что ему надо «отдохнуть». Смотреть за Алькой, пока Линда вела приём, он отказался категорически, поэтому теперь каждое утро Линда шла на работу, толкая перед собой коляску. На работе ставила её в подсобке и оставляла дверь открытой, чтоб слышать чем маленькая Сашка там занимается.

Но к счастью Сашка не была капризной и росла очень спокойным, не плаксивым ребёнком. Знакомые часто спрашивали:

– Пу инэ то моро? (Где ваш ребёнок?)

Линда смеялась и говорила, что «то моро» играется со своими игрушками, а гости удивлялись, почему ребёнок не плачет. И болела Сашка не часто. Но, зато когда температура поднималась, то она зашкаливала. Линда уже не боялась детских болезней, кашля, поносов, аллергий, она давно научилась отличать действительную опасность от паники. Теперь у неё всегда всё было наготове, поэтому Сашка больше трёх дней в кровати не залёживалась. Зато у Эндрю по этому поводу начиналось настоящее буйство. Он метался из угла в угол, громко и с чувством, почти в рифму декламировал, что-то жарко доказывал, эффектно жестикулировал как бы рассекая воздух в квартире невидимым мечом. Так он «отпугивал» болезнь, но больше пугал Линду. Потом в изнеможении кидался в сторону дивана, с разбега падал на него, докладывал, что «сам уже от нервов весь больной» и всё пытался вызвать врачей. Его обвинительная речь звучала веско и обоснованно. Он говорил, что Линда «виновата во всём», что это из-за неё ребёнок «постоянно болеет», что она – «и как хозяйка и как мать на нуле». В доказательство Линдиной никчемности, Эндрю с болезни переключался на «общие проблемы» в «их семье». Он торжественно проводил указательным пальцем правой руки по стеклянному столу в центре комнаты, совал Линде палец под нос и интересовался:

– Ну вот скажи мне честно, сама скажи – ребёнок может жить в такой грязи?!

Нет! Нет! Тысяча раз нет! Конечно, не может, но, ведь рядом в двадцати метрах строят станцию метро, знаменитое салоникское столетнее метро. Пыль можно стирать каждые две минуты, и стол всё равно будет седым, а «столетнее» оно из-за археологических находок. И ещё: что, собственно, произойдёт, если молодой супруг сам смахнёт эту пыль?!

Однако, это были только мысли, голые мысли. На самом деле Линда просто часто-часто моргала, глупо улыбалась и снова вешалась Андрюше на шею, жадно вдыхая его запах абрикосовой косточки.

Когда Александре исполнилось два с половиной года, Линда ухитрилась устроить её в государственный детский сад, теперь снова появилось время для работы в компьютере. Чтоб спокойно заниматься любимым делом, ей надо было заслужить позволение. Первое – надо заработать денежку на приёме, далее: по дороге домой забежать в маркет, купить, принести, приготовить, накрыть, убрать, помыть, прибрать; чуть попозже засунуть «стиралку», погладить из вчерашней «стиралки», начать готовить ужин, сбегать в садик за Сашкой, покормить её, переодеть, замочить заляпанное, просмотреть счета за коммунальные услуги, составить маршрут платежей, снова сбегать на работу в вечернюю смену, придти, покормить обоих, скупать Сашку, уложить, ну а там можно и книжку почитать, и телевизор посмотреть, и в сетях повращаться. Можно в «Одноклассниках», можно в «Фейсбуке» написать смешные или прикольные комментарии. А самое интересное – можно снова переводить. Оказывается и сам перевод можно сделать по-разному. Можно из трагедии откатать сатиру, можно комедию превратить в фарс, можно … ого-го сколько всего можно! Вон уже на сайте куча посещений. Гратуляцион! Толль гемахт! (Хорошо сделано (Нем.). Людям нравится – значит жив курилка, не совсем швабра и кастрюлька вытеснили из черепушки человеческие качества. Но, хотелось бы ещё чего-нибудь… ну нибудь, ну чтоб не каждый день одно и то же, как сейчас, а хоть ещё одно такое событие, как недавно произошло. Тогда вышло совершенно потрясающе!

Линда начала понемногу писать сама. Она развлекала себя сама, собирая рукописи в «стол». Так продолжалось довольно долго. Однажды, совершенно случайно её познакомили с Ингой. Инга, оказывается, была журналисткой и сейчас работала редактором газеты. Разговор в душевный не перетекал, больше обсуждали обтекаемые, ни к чему не обязывающие проблемы: распад СССР, вынужденная эмиграция, репатриация. Оказалось, Инга из того же Города, что и Линда.

– Это ты? Ты та самая «Инга»?!

– Что значит «та самая»?! «Та» это, с вашего позволения, какая? – Редактор резко прищурилась, и её глаза за толстыми стёклами очков стали колючими и холодными.