Конечно, Гвенолин мог бы назвать Конану источник, из которого тот мог бы почерпнуть массу сведений о Черном колдуне и его возможном местонахождении, но делать этого не стал. Конан не глупее своего родича и, надо полагать, сам знает, к кому и когда обращаться за разъяснениями.

– И за эти годы он не давал о себе знать?

– Были у нас кое-какие неприятности в Приграничье, но мы списывали их на владетеля Отранского и его головорезов.

– Странно, – покачал головой Конан. – Если этот человек жив, то не слишком ли затянулось его молчание?

– А может быть, убийством Олегуна он и сказал свое первое слово?

– А как же Рикульф? Не думаю, чтобы ему в голову пришла мысль, объединиться с Черным колдуном против Конана из Арверагов.

– И тем не менее, кто-то вспомнил о короле Кеннете.

– Но, может быть, только для того, чтобы подтолкнуть Конана к решительным действиям?

Дана наверняка знает, где скрывается отец, но Конан ее спрашивать не будет. Слишком уж дорожит он этой женщиной, и не только любовь этому причиной. Дана – дочь Беса Ожского, последнего капитана меченых, и внучка посвященного Вара, одного из старших жрецов Храма. Меченые когда-то правили Лэндом, а храмовики – Сураном. Кто сказал, что власть рождается только из насилия? Всегда нужен мостик в прошлое. Пусть не слишком очевидная, но связь с властью ушедшей, иначе можно просто повиснуть в воздухе, не найдя точки опоры, и раствориться в чужой стране, как растворяется капля благородного вина в сосуде, наполненном родниковой водой. А Конан не может раствориться, не имеет права уйти из этого мира просто так, не оставив после себя могучей империи. Ибо какой толк в военной победе, если она не превращается в реальную власть, основанную не только на силе, но и на праве, на уважении и, если угодно, на преклонении. Если тебя ненавидят побежденные – это не победа, а всего лишь передышка между сражениями, а победа – это любовь, это обожание, это преданность. Вряд ли Конан завоюет любовь подданных, но его наследник Артур сможет это сделать. Ибо он не просто сын Конана Асхила, но еще и меченый, и храмовик, не просто гуяр-завоеватель, но и плоть от плоти этой земли. А верят только своим. Артур объединит Лэнд и Суран в единое целое, заселит пустующие земли и сделает этот мир намного лучше, чем он был. А иначе какой смысл в войнах, реках крови, предательстве и насилии. Вот что для Конана из Арверагов эта женщина. И, пожалуй, даже Гвенолину этого не понять. О других вождях и говорить нечего. Эти будут высасывать последние соки из захваченной земли, пока не поднимут волну ненависти среди покоренных народов, которая захлестнет их с головой и отправит на дно забвения. Удержать завоеванное гораздо труднее, чем завоевать. Победа меняет не только побежденных, но и победителей. И по иному нельзя. Нельзя сохранить власть над народом, издеваясь над его святынями, обычаями и привычками. Нельзя править разнородным и разноязычным миром так же, как гуярским кланом. А многие думают, что можно все, лишь бы хватило силы для подавления недовольных. Гуярские вожди жестоко ошибаются, превращая завоеванные земли в объект для периодического грабежа. Грабеж и беззаконие приводят лишь к тому, что перестают работать и грабители и ограбленные. А без созидания жизнь теряет смысл. Награбленное богатство не идет в прок самим завоевателям, а для гуяров оно особенно опасно, поскольку богатыми они не были никогда. Их остров не мог прокормить всех своих обитателей и периодически выталкивал часть из них за свои пределы. Столетиями гуяры бороздили моря, в поисках пристанища и крова. Иногда находили, но чаще теряли свои жизни. Сегодня в Лэнде и Суране они нашли пристанище, которое сможет стать их родиной, и все зависит от того, как они будут относится к этой земле: посчитают ли ее наложницей, захваченной в бою, или любимой женщиной, рожающей сыновей для счастливой и достойной жизни.

Совет вождей и старейшин будет противиться планам Конана, да что там Совет, каждый вождь, каждый рядовой гуяр будут искать свою выгоду, которая в конце концов обернется для всех бедой. Не сразу, не торопясь, но следует приучать гуяров к мысли, что это их земля, что дети, рожденные от них чужеземками, это тоже гуяры, и что лэндец и суранец, это не чужак, а сосед, рядом с которым отныне предстоит жить бок о бок веками. Иначе не будет мира на этих землях, и не будет покоя никому, ни суранцам, ни лэндцам, ни гуярам.

Гвенолин вздохнул, Конан, наконец, очнулся от дум:

– Пошли кого-нибудь в Азрубал, пришла пора поближе познакомиться с посвященным Магасаром, советником достойного Рикульфа. Совет вождей не за горами, и там решится многое, если не все.

Городишко Хальцбург не слишком изменился за минувшие шесть лет. И улицы его не стали чище, разве что нищих и бездомных прибавилось. Словно саранча устремлялись они за каждым всадником, и отбиться от них можно было либо плетью, либо горсткой меди, брошенной на мостовую. И если с гуярами городские бродяги вели себя застенчиво и подобострастно, то с суранскими торговцами решили не церемонится. Во всяком случае, их просьбы о подаянии больше походили на угрозы. Тах пустил в ход плеть, а сопровождающие его суранцы-охранники взялись за мечи, чтобы хоть как-то защититься от обнаглевших попрошаек. Причем, если судить по сытым рожам, эти люди не слишком бедствовали. Хватало им, судя по всему, и на выпивку. Устрашенные попрошайки отстали, и только один, самый настырный бежал за Тахом от самых городских ворот и канючил:

– На помин души, господа торговцы. На помин души благородного владетеля.

– Какого владетеля? – Тах вдруг остановил коня.

– Гаука Отранского. Повесили его киммарки сегодня днем.

Тах застыл в седле как громом пораженный, не хватил сил даже на то, чтобы вытянуть плетью наглеца.

– Ты что болтаешь?! – надвинулся на оборванца Кеннет.

– Чистую правду говорю, – обиделся тот. – Он до сих пор висит на площади, перед дворцом благородного Элдада.

Кеннет растерянно оглянулся на Таха, меченый с трудом приходил в себя после пережитого потрясения. Вот и порадовал внуков гостинцами благородный Гаук. Как чувствовал тогда Кеннет, пытаясь предостеречь старого владетеля. Не следовало бы ему соваться в город, ставший логовом киммарков, где его каждая собака знала.

– Наведаемся на постоялый двор, – тихо сказал Тах. – Узнаем, что и как.

Риск был велик, не исключено, что их там ждала засада, но и просто проехать мимо, не выяснив обстоятельств гибели старого владетеля, было выше сил Таха Ожского. Чтобы ни говорил сейчас Кеннет об осторожности, меченый сделает так, как задумал, и, наверное, он прав.

– Я зайду первым, – сказал Тах. – Если все будет тихо, заходи и ты.

У собора, в котором когда-то Кеннет венчался с Кристин, их остановил отряд всадников, среди которых выделялся высокомерным выражением лица широкоплечий, немолодой, но еще крепкий и уверенный в себе человек.

– Кто такие?

Тах молча протянул ему охранную грамоту Рикульфа из Гитардов. Гуяр быстро пробежал бумагу глазами и небрежно бросил назад владельцу. Меченый поймал бумагу на лету.

– Где ты остановился?

– Вероятно там, – Тах кивнул головой на постоялый двор, расположенный в сотне метров от собора.

– Повезешь мое письмо Рикульфу из Гитардов.

Тах хмуро кивнул головой.

– Не слишком ты любезен, суранец, – бросил ему белозубый гуяр, отъезжая вслед за вождем.

– Спина не гнется, – усмехнулся меченый. – Сутки в седле.

– Скажи спасибо, что Элдад из Киммарков сегодня в хорошем настроении, да и я тоже.

– С кем имеем честь разговаривать, – поинтересовался Кеннет, которому стало не по себе от взгляда Таха направленного в спину удаляющегося гуярского вождя.

– Леир, – назвал себя белозубый. – Еще увидимся, суранцы.

– Не сомневаюсь, – процедил сквозь зубы Тах.

Постоялый двор был почти пуст, если не считать десятка пьяниц, считавших это почтенное заведение своим домом. Трактирщик склонился в подобострастном поклоне, приветствуя дорогого гостя. Суранские купцы ныне, увы, не столь часто встречаются на лэндских дорогах. Но война, слава Богу, уже позади, так что скоро все наладится к выгоде торговцев, как лэндских, так и суранских. Да и постоялые дворы не будут пустовать.