— Где мы? — спросила она.

— Гора Шан-Каю позади, так что и Симеиз, считай, проехали, барышня.

— А почему стоим?

— Хто ж знает. Все стоят, и мы. Ищут кого будто.

— Кого ищут? Кто?

— Комиссар будто удрал, анафема. А коли комиссар — ваши, беляки, ищут, знамо дело.

— Может, пойти узнать?

— Узнать? — осклабился старик. — Чего ходить? Позовут! — Это был какой-то иной Максим, разговорчивый, грубый и незнакомый.

Впрочем, об этом она подумала позже, когда вспоминала свою злосчастную поездку. Тогда же Ксения просто соскочила с телеги, отряхнула от сена широкий подол, поправила высоко зачесанные волосы и пошла вперед, вдоль полуметрового каменного бордюра, ограждавшего дорогу на повороте, ниже которого круто сбегала вниз скальная осыпь.

Впереди огромного воза с сеном, уже за поворотом, стоял пароконный белый открытый экипаж под полосатым с оборочками тентом, с длинными ступеньками, идущими вдоль всего бока от переднего до заднего колеса, похожий на катафалк. Из четырех скамеек занято было три. И все приличной публикой, как радостно отметила про себя Ксения. На переднем сиденье, за кучером, восседавшим высоко на мягких козлах, в черном армяке и цилиндре несмотря на жару, расположился надменный пожилой господин с женой, такой же сухой и англизированной, с бесстрастным, удивительно белым, точно запудренным без меры лицом. Напротив, рядом с мальчиком лет двенадцати-четырнадцати в матроске, в котором уже узнавались черты его родителей, — неопределенного возраста седая дама с очень высокой грудью и осиной талией, видимо гувернантка. У их ног чемоданы, круглая коробка, плетеная корзина с провизией. Спинами к мальчику и гувернантке сидели еще трое: почтенного вида дама в широкополой шляпе, беспрестанно обмахивавшаяся огромным веером из перьев, подвижная полненькая девушка и мужчина, который безмятежно спал, закрыв лицо платком. «Двое мужчин в экипаже и оба штатские, — подумала Ксения. — Странно, в такое время я ни одного военного». Поздоровавшись, она осведомилась о причинах задержки. Надменный господин и его семейство не удостоили ее взглядом. Зато полненькая девушка, с молчаливого одобрения матери, за одну минуту успела рассказать, что едут они из Симеиза в Ялту, чтобы присоединиться к отцу и братьям, сесть там на пароход и всем вместе уехать в Константинополь, а оттуда в Париж, что с трудом нашли они извозчика, который все тянул, тянул с отъездом и говорил, что собирает попутчиков, а когда образовалось наконец семь пассажиров, заломил с каждого такую цену, что господин Артюхов (быстрый взгляд на переднюю скамейку) пригрозил поколотить его, ежели он не побоится бога. Извозчик уступил, твердо обещал хоть и к вечеру, но доставить их к месту, но тут такая задержка непредвиденная — уже полчаса как остановились и ни с места.

Ксения удивилась такому общему нелюбопытству и безучастности к собственной судьбе, но не сказала про это, не осудила незнакомых ей людей, а заметила только, что интересно все же узнать, кто и почему их задерживает, и двинулась дальше. Марина — так звали подвижную девушку — хотела было выскочить за ней, но многоопытная мать цепко схватила ее за руку и, молча сжав, удержала в экипаже. Ксения столь же бесстрашно могла пойти и навстречу гибели своей, потому что не знала ни людей, ни времени, в котором жила, ничего такого, что должна была знать для собственной сохранности. Она обогнула несколько пустых крестьянских возов — их, хозяева терпеливо сидели рядком на каменном бордюре, — татарскую арбу с большими, в рост человека, колесами, нагруженную какими-то мешками и прикрытую старыми сетями, и оказалась перед довольно обширной каменной террасой, куда выходила дорога. Первое, что увидела Ксения, — множество мужчин, группами расположившихся на земле. Сотню, вероятно, не меньше.

Мужчины были разного возраста, по большей части молодые, одетые в солдатскую форму, но без оружия. Чуть поодаль, ближе к иззубренной скале, куда поворачивала дорога и стоял брошенный дом, вернее, каменная коробка — все, что осталось от дома, — остановились еще две телеги и модный в Крыму, похожий на плетеную корзину, тарантас, в который был впряжен серый в яблоках жеребец. Вокруг этого тарантаса и происходило что- то. Оттуда неслись негодующие голоса, крики и ругательства. И, как показалось Ксении, раздался выстрел — щелкнуло коротко и сухо, точно удар пастушьего бича.

Чуть приблизившись, Ксения остановилась, наблюдая и стараясь понять, что там происходит. В центре людского водоворота, перегораживающего дорогу, как петухи перед боем, наскакивали друг на друга маленький офицер и высокий худощавый человек в казачьем бешмете, армейской фуражке, но без погон. Оба размахивали руками, наступали и отступали — Ксении казалось, они неумело танцуют веселую кадриль.

Шел мимо Ксении пожилой солдат. Лицо его показалось девушке добрым и открытым, она решилась остановить его и попросила объяснить, что же происходит там, у домика. Солдат в сердцах махнул рукой, хотел было пройти, но, видно, передумал, остановился и сказал тоскливо:

— Шли бы вы отсюда, барышня! Не видите, офицерье пьяное над людьми издевается. Мой тебе совет... — Скова махнув рукой, он двинулся дальше.

— Но я не понимаю, — растерянно сказала Ксения в пустоту.

И откуда-то тотчас из-за ее спины вынырнул верткий мужичонка в плоском — блином — кожаном картузе, начал с удовольствием пояснять, чуть-чуть паясничая:

— Видите ли, мадемуазель, эта серая скотинка — мобилизованные. В нашу доблестную армию! А господину офицеру поручено гнать скотинку в Ялту. Скучная работа, мадемуазель! Вот господин поручик и решили поразвлечься, за чужой счет, разумеется. Еще недавно это называлось грабежом на большой дороге. Теперь — проверка документов, мадемуазель. С конфискацией имущества у неблагонадежных. Любого имущества — что приглянется! Включая жизнь — это ныне самое дешевое имущество, мадемуазель!

Ксения смотрела на говорившего недоуменно и испуганно. Кто он, этот мужичонка, одетый точно крестьянин или рыбак, но изъясняющийся как вполне интеллигентный человек? Как оказался тут, на дороге, и почему решил пугать ее неправдой? В том, что он лжет, Ксения не сомневалась: зачем было поручику, офицеру, позорить мундир и свое имя и совершать нечто такое, что не входило в его обязанности? И все же слова незнакомца и вся обстановка, все, что происходило вокруг и чего она еще не понимала, обеспокоило Ксению. Ей вдруг стало жутко от недобрых предчувствий, от страшного ощущения близкой беды и ненужности ее пребывания здесь. Но еще сильнее захотелось ей подойти, немедленно приблизиться, чтобы в тот же миг прогнать свои страхи, убедиться, что она обманулась и ее обманывали — и этот пожилой солдат, и этот лихой незнакомец — и что там, где стоит красавец конь и где офицер разговаривает с человеком в бешмете, ничего противозаконного не происходит. Обыкновенный кордон, проверка документов, недоразумение какое-нибудь, вероятно. Оттого и задержка, оттого и очередь на дороге. Этот, в бешмете, сам виноват и еще сопротивление властям оказывает... Успокаивая себя, Ксения, боясь передумать и повернуть, сделала несколько поспешных шагов и оказалась вблизи тарантаса в тот момент, когда маленький поручик — он был очень пьян, Ксения это сразу заметила, — кричал, размахивая револьвером:

— Кон'я рик!-ви-зи-ру-ем! Рик!-ви-зи-ру-ется — для армии! По прик!-зу, мил-стив-ссуд-дарь! — Он подскочил и потянул на себя уздечку.

— По чьему же это приказу? — не отступал высокий и тянул уздечку в свою сторону. — Я требую!

Испуганный жеребец косил янтарным глазом и дергал головой.

— По моему прк!... казу! — ярился поручик.

— Вашему? Да я не подчиняюсь вам!

— Подчиняйтесь! Мне все должны подчиняться! Я оф-цер, милстив-ссударь!

— Извольте немедля отпустить меня! Я буду жаловаться! Рапорт подам!