— Я оф-цер, предуп-ждаю... Последствия... Пеняйте...

— Вы мародер! — сорвавшись, крикнул высокий.

Жеребец дернул головой, поручик выпустил уздечку и, не удержавшись, потерял равновесие и упал. К нему бросился фельдфебель, желая помочь подняться, но поручик оттолкнул его и, стоя на четвереньках, не целясь, выстрелил несколько раз. Револьвер прыгал в его руке. Высокий опрокинулся навзничь — он был убит. Пуля попала в переносье, кровь едва показалась и тоненькой струйкой потекла по щеке. Остальные пули угодили в лошадь. Красавец жеребец сделал «свечу», затем немыслимый прыжок в сторону и, упав, засучил ногами в агонии. Фельдфебель, приставив карабин к уху коня, добил его.

Поручик поднялся, спокойный и как будто протрезвевший.

— Убрать, — сказал он устало. — Штафирка, голос поднимает!

Фельдфебель, как эхо, повторил приказ. Два солдата за руки и за ноги подняли тело, поднесли к бордюру и, раскачав, бросили вниз. И то, что недавно было человеком, который возмущался, гневался, страдал, жил, — полетело, покатилось, как бревно, подпрыгивая, по склону, увлекая за собой мелкие и довольно большие камни.

Ксения в ужасе смотрела на происходящее. Но даже не бессмысленная смерть красавца жеребца и его строптивого, неуступчивого хозяина поразила ее, а та спокойная будничность, с которой отнеслись к случившемуся все окружающие в тот момент пьяного офицера: фельдфебель, солдаты и все стоявшие в очереди на «проверку документов», придуманную — теперь Ксения была в этом уверена — негодяем поручиком. Среди двух сотен людей не нашлось ни одного человека, который посмел бы вмешаться, схватил бы хулигана за руку. Ей захотелось закричать, сделать что-то, показать всем, что она не боится пьяного человечка, которого боятся все только потому, что он вооружен. Жаль, она одна. Нет рядом ни Виктора, ни Андрея: они офицеры — один полковник, другой капитан, — они могли бы приказать и даже арестовать этого Поручика...

— Следующего давай! — трезвея, приказал поручик фельдфебелю.

Тот призывно махнул рукой, подъехала арба. Татарин хотел было упасть в ноги, но поручик знаком показал удержать его и, сморщившись от отвращения, сказал с угрозой:

— Документ, Ахмедка!

И пока татарин, дрожа и низко кланяясь, разматывал красную тряпицу и доставал какие-то бумаги, а поручик делал вид, что изучает их, фельдфебель и те двое солдат, которые выбрасывали с дороги тело, споро и привычно обыскивали арбу — ощупывали груз, развязывали и кололи штыками мешки, одни снимали и оттаскивали в сторону — как только что убитого, — другие мешки отставляли, третьи, с зерном, без интереса, чтоб только досадить хозяину, высыпали тут же на землю. Татарин бросал то на них, то на поручика быстрые отчаянные взгляды.

— Плохой бумага, Ахмедка, — сказал наконец поручик. — Яман.

— Зачим яман? Яхши бумага, господин! — обреченно крикнул татарин и рухнул на колени. — Не губи, господин. Ты добрый, большой начальник. Моя Шамиль — сапсем маленький! Пылинка в твоем свете, господин. Не надо убивай Шамиль!

— Деньги давай, будет тебе новая бумага, — посоветовал фельдфебель. — Есть деньги?

«Боже мой, — подумала со все возрастающим страхом Ксения. — Это же не наши, это бандиты, а коротышка поручик — их атаман». И тут впервые ей пришла в голову мысль, от которой она напряглась, покрылась испариной: Ксения вспомнила, что забыла взять паспорт, он остался в перламутровом ларце деда, и у нее не было с собой вообще никаких документов. Она незаметно отступила дальше и дальше — на нее никто, по счастью, как ей показалось, не обратил внимания — и кинулась по дороге назад, к возку старого Максима, чтобы перерыть саквояж и убедиться в своей забывчивости: ведь когда дойдет ее очередь и поручик потребует ее документ, он обнаружит, что у нее нет «бумаги», и убьет ее ни за что, так же спокойно и безжалостно, как только что убил высокого в бешмете и его лошадь. Ксения все убыстряла шаг, она почти бежала.

— Ну так что там? — окликнула ее полненькая девушка из экипажа.

— Бандиты... Человека убили! — не останавливаясь, бросила Ксения.

Старый Максим, попыхивая носогрейкой, сидел все в той же спокойной, расслабленной позе. Он даже не пошевелился, увидев Ксению. И только то, что она схватила саквояж и лихорадочно принялась копаться в нем, несколько удивило возчика, и он спросил с плохо скрытой издевкой:

— Чего набегала, княгинюшка?

Думая о своем положении, о том, что ей следует предпринять (ни паспорта, ни даже аттестата об окончании гимназии среди вещей, конечно, не оказалось), Ксения сбивчиво начала рассказывать о виденном, но старик остановил ее, заметив равнодушно: заставы нынче на дорогах — дело обычное, и что людей убивают — дело обычное, у кого револьвер в руке — у красного, белого аль зеленого, — у того и закон. Насмотрелся он, а ей вот, девушке, лучше бы дома сидеть и ждать, пока власть какая ни есть твердо установится.

Странно, но только на мгновение мелькнула у Ксении мысль о возвращении на виллу: ей показался очень стыдным и совершенно невозможным столь быстрый возврат, шестичасовая самостоятельность и бегство от первой же опасности, которая еще и не коснулась ее. У нее нет паспорта — тем проще и легче, быть может. Наниматься гувернанткой княжне Белопольской? Унизительно. Будут говорить, что позорит семью. Разве не проще назваться любой другой фамилией, придумав заранее романтическую историю времен большевистского переворота в Петрограде, Киеве, где угодно, отца — ротмистра, погибшего на фронте в Пруссии, мать и младшего брата, ставших безвинными жертвами пьяных матросов или, еще лучше, пьяной солдатни. Надо лишь расстаться с этим Максимом, который вдруг стал грубым и непочтительным, и попроситься в экипаж, к тем милым и интеллигентным людям, что е тут в Ялту. Сойтись поближе с дамой и ее разговорчивой дочкой, она не намного и моложе ее, Ксении. Подружиться, быть может. Поехать с ними, они и помогут на первых порах — добрым советом и вообще... Дама при случае могла бы выдать Ксению за старшую дочь... объяснить это пьяному поручику, защитить ее... Вот он, выход из создавшегося положения! Ксения приободрилась от принятого решения, почувствовала себя деятельной и смелой.

Максим, ничуть не удивившись, получил от нее деньги сполна и, философски заметив, что в городском экипаже, да и со своими господами ехать куда как приятней — за разговорами и время пролетит незаметно, — внезапно снова стал почтительно-услужливым, таким, каким Ксения знала его всегда, и даже саквояж не дал ей взять, а, прижав к груди, бережно, словно елочную игрушку, понес его следом за Ксенией и терпеливо стоял чуть в сторонке, пока она договаривалась с кучером и давала ему вперед за проезд до Ялты; а потом, когда Ксения села на узкую скамейку, напротив дамы с дочкой, старик столь же осторожно, как нес, пристроил саквояж под сиденьем и, пожелав ей доброго пути и низко поклонившись, пошел задом к своей телеге и, лишь отойдя метра на три, повернулся и исчез за возом с сеном.

Усевшись поудобнее, Ксения перевела дух и огляделась. Человек, что давеча спал, прикрыв лицо платком, внимательно и как-то напряженно осматривал ее. Он был достаточно молод, хорошо, даже щегольски одет, но что- то выдавало в нем военного. Ксения, выросшая в офицерской семье, нюхом за версту чуяла военного — по лицу, прическе, манере сидеть, выпрямив позвоночник, и еще по десятку разнообразных мелочей. Несомненно, мужчина с ординарным лицом, усиками-стрелками и бесцветными, по-рачьи выпуклыми глазами был офицером. «Чином не старше штабс-капитана», — даже определила про себя Ксения. Она представилась попутчикам и, согласно своему плану, легко завязала, удивляясь сама себе, непринужденный разговор с Вероникой Михайловной (так звали даму) и ее дочкой Мариной, постепенно поворачивая этот разговор на самую себя и на свою трагическую историю.