– Я позабочусь, чтобы ваши руки остались чисты, Антонио.

– Золото прибыло, – произнес хозяин.

Должно быть, он выглянул в окно и увидел нашу лодку.

– Родриго был в Бельмонте, – сказал Яго. – Нерисса говорит, что правильный ларец никак не опознать. За всем наблюдают несколько стряпчих Брабанцио и один сенатор. Соискатели прибывают из многих портов. Князья и герцоги.

– Мы отыщем способ. Госпожа Порция жаждет выйти за Бассанио. А она – дочь своего отца, я не сомневаюсь в ее хитроумии.

– Значит, все дело на вас. Мы с Родриго отправляемся на Корсику после Карнавала на Михайлов день – свергать мавра и Кассио. Когда мы встретимся в следующий раз, я буду генерал, а у вас будет свой сенатор.

Я прислушался к шагам, и паника застыла у меня в гортани, как крик. Почему Яго вселяет такой страх? В жизни у меня все время кишели какие-то негодяи, Яго ничем не черней прочих. Однако же всем корпусом своим я содрогался – то не только нервы разыгрались.

– А вот интересно, Антонио, почему вы сами не женитесь на прекрасной Порции и станете сенатором, а не просто завладеете им?

– Я слишком для нее стар, а кроме того, Бассанио мне дорог. Я не встану на пути у любящих сердец.

– Как благородна и поэтична ваша душа, Антонио, – произнес Яго. – И – без жены, с которой ее можно разделить. Насладимся Вероникой ввечеру?

И тут же – тяжелая поступь сапог по полу, а я скатился с лестницы, через три ступеньки, скользя по перилам, где можно, пока не вылетел, как из катапульты, в дверь, по брусчатке и едва не сковырнулся прямо в лагуну. Два Сала успели меня поймать, каждый за руку.

– Пошли, пошли, все чисто, – крикнул я лодочникам и огромным евреищам. – Скажете Шайлоку, у меня тут еще дела.

Я свинтил с набережной за угол, в проход под названием Фондамента Арсенале и по нему – в город, не успел Яго выйти из дома.

Вперед, на поиски моего великана и обезьянки! Как же радовался я, ожидая их ликующих криков, когда они поймут, что я их спас. Давненько не плескался я в похвалах, пристойных истинному герою, пусть и от обезьяны и огромного слюнявого недоумка. То будет бальзам на мою сильно истерзанную душу.

– Кошмарное, изворотливое существо этот Карман – негодяй низшего пошиба, вот каков он, – сообщила моя квартирная хозяйка, примерно девятисотлетняя карга с девятью зубами во рту и отвратительный знаток человеческой натуры; дож приставил ее заботиться о заезжих сановниках, которых селили не у него во дворце. Я сам попросился на отдельную квартиру после того, как Пижон укусил жену сенатора, а Харчок забрел в Собор Святого Марка по соседству sans [56] штанов во время торжественной мессы, и его огромный уд раскачивался в такт чадящему кадилу епископа. – Горластый сквернослов он был, вольнодумец и развратник, – продолжала меж тем карга.

– Вот оно что, – ответил я как мог учтиво. – А я слыхал, что в своей родной стране он был премного любим, и дети слагали песни о его доброте.

– Херня это. «Король ятой Британии или Франции», говорил. Врал, мерзавец. Но дожу нравился, бог весть почему, поэтому пришлось смириться. Но тебе я скажу, что думаю: я вот как прикидываю – в трико этом своем серебро-с-чернью, с этим своим гульфиком агромадным, я так прикидываю, извращенец этот мелкий был, вот что. Никогда с девчонкой его не видала, даже к синьоре Веронике не ходил, как другие мужчины с его средствами, а уж без «трахни то» да «впендюрь сё» и двух слов связать не мог. Я так прикидываю, он окрестных котов по ночам сношал.

– Быть может, он хранил верность своей возлюбленной госпоже, – сказал я.

– Да ветреник он, что твой бздох на горячей сковородке. Взял и сбег как-то раз, оставил своего придурка здоровенного совсем одного, а тот уж так убивался, так убивался. Когда дурачок-то этот мелкий удрал, по три-четыре раза на дню к моей двери приходил, его искал, да все просил титьки ему показать, только потом восвояси уходил. Я ему засвечивала, конечно, чисто из христианского милосердия, ну и чтоб ушел – пойдет, на дворе себя за отросток подергает, а через час опять на пороге отирается. Знаешь, женщине моих лет столько внимания обычно уже не перепадает. Ценила я его, что тут говорить. Мальчонка-то тупой, как чертова дверная ручка, а на самом деле – ягненочек большой да тупенький. Неделю так ко мне хаживал, пока не явились за ним да не забрали.

– Явились? Кто? Люди дожа? Солдаты?

– Да не, дож злодея мелкого бросил, что шипастую какашку, как только королева Британии зачахла. Купцы какие-то пришли. В шелках все тонких. Молодые господа, втроем были, два кругленьких да обтерханных, а один высокий весь, гладкий такой. Сказали, что мелкий большому билет взял до Марселя, там, дескать, и встретятся.

– Но ушел с ними он по доброй воле?

– Довольный весь был, как рыба в воде, все твердил, что лепшего кореша своего скоро увидит, Кармана тоись, а обезьянка на плече у него все верещала.