– Успокойтесь, добрый Бассанио, – сказал я. – Не выберет он верно, ибо верный выбор ему не представится. Я послежу за этим.

– Как?

Я показал ему записку, оброненную Лоренцо.

– Мне это дали запечатанным, чтобы вручить Лоренцо; уверен, он засвидетельствует мою порядочность.

– Он и впрямь сказал, что тебе можно доверять.

– Мне можно доверять, если о цене сговоримся, – поправил его я. – А цена будет – тысяча дукатов после того, как вы женитесь на Порции и вступите во владенье ее состоянием.

– Уговорились. Как ты это сделаешь?

И вот – канат, по которому мне предстоит пройти, явить свои особые таланты, что я приобрел, и не выдать при сем столько, что, дойди оно до Антонио, тот заподозрит: королевский шут вполне себе еще брыкается. Хвалился ль я Антонио, что учился срезать кошельки и взламывать дома? А также подделывать что ни возьми – это меня учили так монашки в Песьих Муськах, чтобы я рукописи переписывал? Не помню. Может, пил бы меньше, пока ошивался в сем тонущем городе…

Я запросто мог сказать: «Перемахну через стены, заберусь на веранду, срежу печати, разберусь с содержимым и доложу тебе, какой ларец выбирать». Что на самом деле я и намеревался выполнить, но тут потребуется разгласить некоторые тонкости весьма маловероятного для венецианского еврея прошлого, поэтому я выбрал более прямое объяснение.

– Обезьянки, – сказал я.

– Обезьянки? – повторил он.

– Вы ж наверняка видали вороватых обезьянок Ла Джудекки – ну или, по крайней мере, слыхали о них? Мы, евреи, тренируем их со времен царя Давида. Как еще, по-вашему, нам достичь такого благосостояния?

– Обезьянки? – повторил Бассанио, как деревенский дурачок, у коего в репертуаре всего одно слово.

– Синьор, говорю вам как на духу – я всю свою жизнь натаскиваю вороватых обезьянок и прекрасно знаю: они с поставленной задачей справятся. Подымутся на веранду, бритвами в своих умненьких обезьяньих лапках вскроют печати на ларцах, потом снова все запечатают так, что комар носа не подточит, и доложат мне о содержимом ларцов. А я уже передам вам.

– Как?

– Я ж вам, блить, только что сказал, фалалей: они перелезут через ятую стенку…

– Нет, как доложат?

Ети-ить. Про это я не додумал.

– Иврит, – пояснил я.

– Ваши вороватые обезьянки говорят на иврите?

– Нет, конечно. Но, видите ли, еврейский язык в письменном его виде первоначально разработали на основе отпечатков обезьяньих лап. Весь алфавит так можно напечатать – обмакивая их лапы в чернила. Так они и докладывают. Так оно всегда было. Вы б видели внутренние стены Ла Джудекки – сплошь исписаны обезьяньими непристойностями на иврите. – Я примолк, запыхавшись от этой белиберды, и снова протянул ему записку Джессики, показывая на печать с оттиском меноры. – Видите – четыре пальца с каждой стороны и обезьяний большой палец сбоку.

– Это я вижу, – отвечал симпатичный, однако глубоко неумный юный купец. – Пусть будет так. Тебя как зовут?

– Ланселот, – сказал я, протягивая руку. – Ланселот Гоббо.

– Тысяча дукатов, Ланселот Гоббо.

– Сообщение вы получите перед тем, как отправляться в Бельмонт, и в нем – известие, в каком из ларцов портрет госпожи.

– Я буду у Антонио.

– И вот еще что, Бассанио, раз уж теперь мы компаньоны. Мне требуются кое-какие сведения.

– Я тебе сказал все, что мне известно о ларцах. Я знаю, что Порции не безразличен, чего еще…

Я воздел руку, чтоб его заткнуть.

– Месяц назад трое ваших друзей были на квартире у английского дурака и забрали оттуда здоровенного простака и его обезьянку. Вам об этом что-нибудь известно?

– Вестимо, я сам отправил Грациано и двух Салов привести великана и его зверька. Их посадили на судно до Марселя. Билет был куплен в грузовой трюм.

– И ваши друзья это выполнили? Самородок покинул Венецию в целости и сохранности?

– Ну, да – покинуть– то он ее покинул. Только судно было то самое.

– Судно было что самое?

– То самое, что в прошлом месяце у Курцолы захватили генуэзцы. Все пассажиры теперь у них в тюрьме, ждут выкупа. Об этом все Риальто говорит. На борту был один видный венецианский купец вместе с другими пассажирами.

– Так великан сейчас – в генуэзской тюрьме?

– Его внесли в выкупной список, который прибыл с вестью о захвате всего несколько дней назад.

– Ебать мои чулки! – сказал я.

Бассанио оставил меня на пристани – клясть ночь, по-прежнему сжимая в кулаке записку Джессики.