Шрифт:
– Корсика? Он говорил о Кипре. Почему на Корсику?
– Лоренцо это весьма подчеркивал, – сказал я. – А также настоял на том, чтобы тебя сопровождал я – для содействия и защиты.
– Но мне раб вообще был нужен лишь для того, чтоб мы с Лоренцо могли вместе убежать и не мучиться совестью от того, что некому позаботиться о папе. А если ты поедешь со мной…
– Совесть твою мы возьмем с собой. Ты б от нее все равно никуда не сбежала. Это родительский дар. Я вот осиротел во младенчестве, однако ношу проклятье родительской совести, как дятла на шее.
– Хочешь сказать – альбатроса. Проклятью полагается быть альбатросом на шее [59] .
– Ты уверена?
Она кивнула.
– Альбатрос.
– Я был очень нищим ребенком. Монашкам, что меня воспитывали, альбатрос был не по карману, поэтому они привязали веревочку к дятлу, которого кошка принесла.
– Ну, это ж не одно и то же, правда?
– Альбатрос – до офигения здоровенная птица, нет? А мелкую детку нельзя придушить ею за здорово живешь, это слишком отвратительно даже для монашек.
59
Привет «Сказанию о старом мореходе» (1798) английского поэта Сэмюэла Тейлора Коулериджа (1772–1834).
– Но как метафора мук совести…
– Ты права, конечно, для метафоры размер птицы на самом деле значения не имеет, видимо.
– Раз ты все равно возмутительно врешь, – дополнила она.
– Ну, себе ты можешь на шею вешать любую птицу совести, какую пожелаешь, а моя – офигительно здоровый лебедь. С повязкой на глазу.
– Отлично. Тебе придется билеты покупать. Я дам тебе денег.
– И еще Лоренцо сказал, что ты должна переодеться мальчиком, – сказал я. – Покрой себе волосы и, эти, знаешь… детали. – Я показал на те ее детали, что лучше бросались в глаза.
– Ах, если мой Лоренцо будет на Корсике, там же буду и я. – Джессика закатила глаза и обхватила себя руками эдак мечтательно, девически, отчего ее бросающиеся в глаза детали восстали и бросились в глаза еще сильней. А я вдруг ощутил всю тяжесть одноглазого лебедя совести от того, что приходится ее обманывать. – Поди сюда, сядь, – сказала она. – Эта ножевая рана не затянется, если ее так оставить. Нужно вычистить и наложить стежков.
– А ты умеешь?
– Ну да.
И впрямь умела.
Затягивая последний узелок на шве, она сказала:
– С проколами у тебя на боках у меня получится немного. Только промыть и забинтовать.
– Так и не стоит тогда утруждаться, – сказал я. – Вероятно, они всего-навсего заразят мне кровь безумьем, и я скончаюсь в муках.
– Они ведь похожи на те, что были у тебя на попе, когда я тебя нашла, верно?
– Тьфу на тебя, вовсе нет, с чего ты взяла, совсем спятила, что ли, – залепетал я, одновременно пытаясь сформулировать какое-нибудь достоверное объяснение следам когтей. Но, увы, я был спасен…
– Джессика! – раздался из-за двери голос Шайлока, и задвижка задребезжала.
– Тебе на этом свете все равно недолго, наверное, – прошептала мне Джессика, идя открывать дверь. Иглу она оставила болтаться у меня с ребер.
Шайлок вступил в комнату с напором и воодушевлением, слишком большим для человека его лет. С огромным прямо-таки напором и воодушевлением.
– Что? Что? Что? Что? Что? – произнес он, я честно полагаю, скорее с гневом, нежели с этим самым воодушевленьем.
– Чую, это будет вопрос, – сказал я.
– Ты! Ты! Ты! Ты! Ты! – произнес еврей, тряся пальцем у меня перед носом.
– А вот и ответ, – ответил я.
– Ты что? Что ты за тварь? Что за мерзкий мерзавец? Ешь с моего стола, спишь под моей крышей – и еще и крадешь у меня? Ты-ты-ты-ты…
– Ну, завелся.
– Филистимлянин! – Шайлок умолк, задрожал, а палец его паралитично корежило по-прежнему у меня перед лицом.
– Это хорошо? – осведомился я у Джессики, которая вернулась ко мне на лавку и завязывала последний стежок. Девушка покачала головой и вернулась к работе.
– Стало быть, нет, – подытожил я.
– Ты-ты-ты… Филистимляне – древние враги еврейского народа. Голиаф был филистимлянин!
– О, значит, они видны ростом? – сказал я. – Зашибись!
– Нет! Нечему тут «зашибаться». Голиаф был враг, бич народа еврейского, злонамеренный великан!
– Но наверняка же вы этого не знаете?
– Знаю. Это все знают. Так говорится в Книге Царств.
– А если он был парнем нормального размера, а Давид – героем более миниатюрным, ну вроде меня? Небольшой такой паренек – с огромным болтом, разумеется. – Я кивнул на ятую очевидность последнего утверждения.