Кэм в середине июля вернулась в Коннектикут, более-менее как и планировала, но для Эдит это был серьезный удар. Я выводил ее обедать, думая, что теперь могу ее с кем-нибудь познакомить, ввести ее в свой мир. Кэм все равно не была особенно творческой натурой.

– Вчера мы с Эдриен всю ночь работали над ее минималистической скульптурой. Мы купили ландшафт для железной дороги из пенопласта, холмы и все дела, и укладываем его ногтями. Ровно по одному на каждый квадратный дюйм, представляешь?

Эдит мне не поверила.

– Это утомительно, – признался я. – Иногда просто бесит.

– Бросить бы вам всю эту ерунду и просто отрываться, – сказала Эдит.

Но нам было весело и так. Однажды мы пошли к торговцу неоновыми лампами. Именно благодаря таким покупкам я считал, что мы куда более свободны, чем любая другая пара подростков. Не только потому, что у Эдриен имелись деньги, а потому, что мы так раскрепощенно ими распоряжались. В детстве меня всегда привлекал этот магазин с неоном. Родители часто проезжали мимо его треугольного фронтона, две стеклянные витрины лицом к улице, в которых светились образцы: «Кока-кола», «Миллер лайт», неоновый тукан, мигающая доминошка, семь-восемь вывесок «ОТКРЫТО». Но у меня тогда и мыслей не возникало, что когда-нибудь я сюда зайду и что-нибудь куплю.

Иногда, когда я выглядывал из окна пентхауса и смотрел на центр Талсы, который был виден в мельчайших подробностях – дороги, деревья, приземистые домишки и целые районы, меня поражало, насколько ясным все казалось. Я как будто бы понимал, как работает энергия. Я знал, что сложный городской пейзаж должен был опьянять, внушать радость, показывая тайные связи и сговоры, которых я не видел раньше. Карта города должна была напоминать сверхсложную и мощную монтажную схему: недоступную для понимания, но полную намеков, и, естественно, строго функциональную. Так оно и было. Функционировала она прекрасно. Когда Эдриен была рядом, мне казалось, что я это понимаю.

Стала ли Талса нравиться мне больше, когда я начал встречаться с богатой местной девушкой? Да. Я полюбил ее куда больше.

Но все же я не допускал Эдриен в некоторые части своей жизни. Она раз за разом высказывала желание познакомиться с моими родителями, я ведь столько о них говорил. Но я не хотел ее к ним подпускать. А еще были некоторые районы Талсы. Например, магазин «Таргет», куда меня часто возили в детстве. Летом, после ужина, мы с родителями отправлялись туда. Просто чего-нибудь купить. Но для меня это было как вкус мороженого – ехать через город, вдыхать накондиционированный воздух этого яркого ящика. «Можно, я побегу?» – спрашивал я, как только мы входили в двери. И несся в раздел с электроникой, а родители добирались туда минут через пятнадцать.

Так что когда Эдриен нужно было что-нибудь там купить, я предпочитал подождать перед входом и шагал туда-сюда по шестидесятипятиметровой дорожке. Помню, один раз мы остановились на закате и несколько минут наблюдали, как садится солнце, превратившееся в красный диск, на который уже не больно взглянуть. Я то смотрел на него, то отводил глаза. Свет заливал фонарный столб, стоявший между мной и солнцем, превращая его в тонкую горелую палку. Мне показалось крайне смешным, что я воображал себя ровней Эдриен Букер. Она не знала этого жгучего пламени. Она рисовала строгие массивные фигуры, все ее жесты были черно-белыми. У меня заболели глаза: я любил Талсу за ее огромный размер, ее летний аромат, запах асфальта, химический привкус охлажденного воздуха, вырывавшегося из дверей «Таргета», когда они открывались. А от коровников пахло животной свежестью.

Однажды вечером Эдриен ушла рано: в «Блюмонте» собрались ребята, а она вскоре решила вернуться домой. «Пусть голос отдохнет», – вот что она сказала. Значило ли это, что Эдриен захотела побыть одна? Я решил остаться и напиться. Я заказал виски, который едва мог себе позволить, и повернулся на барном стуле, чтобы осмотреть собравшихся. Мне хотелось почувствовать, что такое тусовка без Эдриен.

Альберт подкатил ко мне почти немедленно. Вообще-то он уселся рядом с таким видом, словно я был ему что-то должен. Спросил, в каком колледже я учусь. «Значит, она для тебя – приключение, – заключил он. И кивнул как-то сам себе. – Ты вернешься туда и будешь всем рассказывать про чокнутую девицу, с которой замутил летом».

Мне хотелось понравиться Альберту. Меня поражало, как он, пьяненький полненький мужичок за сорок, вторил стандартным жалобам подростков – что Талса такой отстойный город, что ей недостает веры в себя, что тут невозможно настоящее искусство. Зачастую его спихивали на самых молодых (то есть на Дженни), и ему такой аудитории было вполне достаточно. А лично я ни разу не беседовал с ним с глазу на глаз. Я воображал, что ему будет любопытно – узнать про меня, новую пассию Эдриен. Он же должен интересоваться, что у нас на самом деле за отношения, как у меня это получилось – встречаться с девушкой, которая была против самой этой идеи.

Но Альберт оказался куда дальновиднее меня.

– А потом, – продолжал он, – через некоторое время ты будешь рассказывать об Эдриен уже не другим мужчинам, а другим женщинам. В любых отношениях в определенный момент ты обязательно вставишь что-нибудь про Талсу и про «девчонку, из-за которой ты чуть там не остался». Женщины будут обожать тебя за это. Это станет частью твоего репертуара. Твои «рассказы про Талсу». – Он согнул пальцы и изобразил ими кавычки.

Я встал, собираясь уходить, но Альберт схватил меня за руку, стиснув ее толстыми пальцами.