Я обнаружил пакет с галстуком. Кто-то нашел его в коридоре и воткнул за спинку дивана, прижатую к стеклу: как будто его следовало спрятать.

Жесткий синий пакетик с обвисшими веревочками золотистого цвета. Мне стало от него не по себе ровно настолько, как я и ожидал.

Я хотел забрать кое-что из своих вещей, оставленных в палате Эдриен, так что я подошел к регистратуре и робко поинтересовался, убрали ли 607-ю.

Я застал Рода, согнувшегося над чемоданом, – он собирал вещи к отъезду. Лидия сказала мне, что он весь день будет заполнять формуляры – она послала ему на помощь своего адвоката, Гилберта Ли. Еще она сказала, что, возможно, подаст на больницу в суд.

– Джим! – Род положил руку мне на плечо. – Ты слышал? – спросил он со слезами в голосе и как будто смущаясь.

– Да. – Хотелось бы мне знать, что сказать. Как будто у меня было семь сумок и кофров и приходилось открывать каждый кармашек и рыться в нем в поисках того, что же я должен чувствовать.

– Остальные все приходили, – сказал он, как я понял, о Дженни, Нике и всех прочих, которые, видимо, вернулись из столовой на полчаса позже, чем я.

– И как? – спросил я.

Род снова повернулся к чемоданам.

– Они сказали, что собираются организовать благотворительный концерт. Уж и не знаю, на что эта благотворительность.

Палата вдруг начала казаться мне очень тесной и вонючей.

– Вы сегодня придете в пентхаус?

Он покачал головой.

– Для Лидии ваше появление очень много значило бы.

Род встал и уставился на меня.

– Джим. Если хочешь, можешь на нее работать, но не думай, что она святая.

Он отвернул от меня свое громадное перекошенное лицо и продолжил собирать вещи.

После обеда я собирался пойти в сад роз в «Вудворд-парке». Я подумал, что в хороших туфлях гравиевые дорожки будут казаться почти как во Франции – тут вспоминается французская поэзия, хоть и многословная, но в то же время жесткая и беспощадная: она хорошо подходит для размышлений о смерти.

Но вместо этого я спрятался в холле на первом этаже, где два дня назад впервые встретился с Родом и где все это время простоял мой зеленый чемодан. Я сел, положив его на колени. А если бы Рода тут еще не было, думал я. Если бы он только летел сюда, а она уже умерла? Если бы он прямо сейчас приехал и попросил бы меня – или кого-то другого, кто оказался бы на моем месте – показать ему город, важные в жизни Эдриен места? А если бы это я еще не прибыл? Я только летел бы сюда, а она уже умерла?

Мне как будто надо было подумать. Организм генерировал какую-то грусть, и мне было удобно в ней находиться.

В небоскребе Букеров мы сидели и разговаривали в семейном кругу. Когда лифт поднял меня и открыл двери, передо мной предстали зеленые стены из моих воспоминаний, картина с лошадью, вся обстановка пентхауса. Сама Лидия занимала кресло со спинкой из оленьих рогов, а мне указала на табуретку. В комнате было еще человек двенадцать. В углу в черном кимоно стояла Кэрри Фитцпатрик и говорила по телефону. Рода не было. Все, в особенности две-три пожилые женщины, присутствовали здесь как будто бы на основании связей, установленных в прошлых поколениях, наши цветы, расставленные по всему пентхаусу, действительно оказались крайне уместны.

– Остается благодарить Бога, что твой дядя этого уже не видит, – сказала одна из старушек.

Лидия натянуто улыбнулась и передала вазу с леденцами.

– Марджи обещала прийти к семи… – сказала женщина помоложе.

Вокруг расплылись саркастические улыбки, все начали комментировать. Под Марджи подразумевалась Маргарет Кэн, мэр Талсы.

Лидия собиралась подавать на больницу в суд. Теперь это было решено точно, одна из старушек торжественно кивнула.

– То, что мы переживаем… – начала Лидия. Она сделала вид, будто колеблется; до этого она сидела, буквально уткнувшись носом в столик, а теперь резко распрямилась. – Пока не пришла Марджи, – продолжила она, – все мы переживаем, словно из-за упущенной возможности. В этой комнате нет ни одного человека, к которому я ни разу не обращалась бы за советом по поводу Эдриен. Мы сожалели о выбранном ею жизненном пути. Но думаю, что все мы, если никто не забыл, всегда ждали, что она… – Лидия сделала паузу, – вернется к нам. Мы надеялись, что в кризисный момент все перевернется. Мы не сомневались, что такой момент наступит. Но к подобному мы не были готовы.

В этих словах звучало некое совсем не свойственное Лидии отчаяние. Я верил, что хотя бы что-то из тех сумасбродных поступков, которые Лидия совершала сегодня утром, было искренним – Эдриен значила для нее больше, чем эта женщина готова была признать; пока она говорила, ее взгляд метался по комнате, подтверждая мою точку зрения. Лидия была не такая, как всегда. Голова у нее буквально клонилась вниз. Что-то внутри нее начало стихийно проклевываться, некий материнский инстинкт.

Интересно, что на самом деле думали о ней старшие женщины. Ведь для них даже Лидия была не от мира сего: незамужняя, импульсивная, осколки династии. Ее жизнь представляла собой долгосрочное упражнение в умении справляться. Но Лидия заметила, что я уставился на нее. Я извинился и сказал, что мне нужно выйти, и отправился на террасу подумать.

За все то время, что я провел сегодня в их небоскребе, ни в лифте, ни в пентхаусе я не ощутил присутствия Эдриен. Теперь я шагал из одного конца террасы в другой, пытаясь оживить воспоминания. Стоявшая через дорогу башня, на которую я столько пялился в молодости, когда был пьян, теперь казалась лишь сильно увеличенной фотографией, случайной фигней на горизонте. Она была яркой и неживой. Я уже слишком много выплакал. Я пытался сдерживать мысли о том, что жизнь Эдриен прошла впустую – была «упущенной возможностью». Но мы действительно мечтали о наступлении кризисного момента – который распахнет двери в будущее. Мне как будто не повезло оказаться на этой террасе. Единственное, что мне нравилось, это ветер – который на этой высоте всегда был излишне настойчив.