— Ну, а как он, Грачёв-то, ничего работает?

— Саша им доволен.

— Ну, ну, и слава Богу,— скажет Вера Михайловна.— А над душой у них не стой. Не любит Александр.

Вера Михайловна эти слова произносила с гордостью.

Точнейшие детали, требующие ручной доводки, одна за другой становятся на место, аппарат тихо зашелестел внутренней механикой, прогоняется под нагрузкой. Минута, другая... И выключается. Александр подаёт его на площадку готовой продукции. Не ставит клейма, не пишет бумаг,— и мастер, и начальник цеха знают: никаких проверок тут не нужно. Их собрал и выверил мастер-золотые руки, человек, никогда и никого не подводивший.

Грачёв трудился молча, сосредоточенно — так он, наверное, боксировал в пору молодости. И детали, хотя они очень маленькие, ловко перебирает пальцами.

К ним часто подходят любопытные. Грачёв всем нравится: здоров, красив и будто бы умный. Но главное — со всеми вежлив, к каждому со вниманием, с почтением.

День сегодняшний выдался из труднейших; думал Александр, не сдюжат, оставят второй аппарат на завтра. Но нет, вот они, беленькие, чистенькие, готовые служить людям, спасать им жизнь в минуты тяжких испытаний.

Каждый раз, когда Саша закончит отладку механизмов, и, точно живое существо, подталкивает «Почку» на площадку готовых изделий, он испытывает радость и немножко гордится сознанием своей причастности к рождению машины. В этом ключ к объяснению его постоянно хорошего настроения, его приветливости и внимания к людям. В этом же разгадка его спокойствия, какой-то обстоятельной, неубывающей щедрой силы. И всякому, кто соприкасается с ним, невольно сообщается уверенность в благополучном исходе всего того, что делается вместе с ним, Мартыновым.

Иные говорят об Александре: «Молодой, а сколько в нём взрослой мудрости». Другие заметят: «В матушку свою, Веру Михайловну уродился».

Прошёл год. Никто в цехе не помнил каких-то «темных пятен» в биографии Грачёва, забыла о них и Вера Михайловна. И когда в цех позвонили из парткома и предложили назвать кандидатуру народного заседателя в районный суд, Вера Михайловна пригласила Грачёва.

Дрогнул паяльник в его руке. «Зачем я ей?»

— Садитесь, Константин Павлович. Вы с Александром совсем заработались. Может, вам помощь нужна от меня какая?

Глаза серые, с голубинкой. В углах губ ямочки подрагивают. Смеётся.

Хотел сказать: «Сын у вас взрослый. А вы — молодая. Не верится». Но не сказал. Склонил над столом голову, думал: «Что ей от меня нужно?»

— В районный суд заседателем. Хотела вас предложить.

— Заседатель?.. Почему меня?

— Люди вас уважают. К тому же и вид, осанка. И речь культурная.

Вера Михайловна встала, подала руку:

— Договорились?

На первое заседание суда оделся, как в театр: серый костюм с красноватой ниткой, белая рубашка, скромный, но тщательно повязанный галстук и новые туфли.

В трамвае стоял гвалт; две женщины наперебой выговаривали сидевшему у окна пареньку и не желавшему уступить место старушке.

— Нет, вы только посмотрите на него — нахал! Рядом стоит бабушка, а он сидит себе и в ус не дует, развалился! И вы тоже хорош, вам говорю, молодой человек! — повернулась женщина к Грачёву.— Скажите парню — пусть встанет.

— Ладно, ладно — он сейчас.

Тронул за плечо мальчика. Тот поднялся, отошёл в сторону.

Подросток был в замшевой модной куртке, с фотокамерой, небрежно закинутой на спину.

— Он и билета не брал,— не унималась женщина.— Проверьте у него билет.

Грачёв наклонился над парнем:

— Билет у тебя есть?

Парень протянул Грачёву серебряный рубль, сказал:

— Передайте, пожалуйста.

И, не дожидаясь сдачи, сошёл на остановке. Грачёв вышел вслед за ним. Парень, не глядя по сторонам, перешёл шоссе, устремился по тротуару в направлении районного суда — туда же, куда шёл и Константин. И по тому, как паренёк откинул назад голову, как он шёл, не выбирая дороги, не уступая прохожим — наконец, по дорогому фотоаппарату можно было судить о высокомерии, о принадлежности к какой-то среде, где не любят церемониться. «Ершистый мальчонка»,— без зла подумал Грачёв.

Мальчик вошёл в здание суда. Грачёв за ним.

Началось заседание.

В правом углу зала в одиночестве сидел тот паренёк с фотоаппаратом. Он был бледен, напряжён, весь подался вперёд.

Дело слушалось о разводе.

Мужчина лет сорока, с тонкими чёрными усами, в замысловатой куртке из жёлтой лайки поднялся со скамьи, стоявшей напротив судьи. Его жена, Ада Никифоровна, изящная женщина с высокой причёской и большой золотой брошью на груди, поднялась с другой скамьи, что была слева. Из краткого сообщения о сути дела значилось, что она была директором известного в Ленинграде Дворца культуры, жила в большой квартире и ничего не имела против развода, но говорила: прежде пусть Карвилайнен, её муж, музыкант, примет её условия раздела имущества, а лишь затем она даст согласие на развод. Карвилайнен возражал, настаивал на поочерёдном рассмотрении дел: вначале развод, затем раздел имущества.