«Видно, много у них этого самого... имущества»,— глядя то на мужа, то на жену — думал Грачёв. Прикидывал, как бы поступил любой из его товарищей, рабочих, в подобном случае,— как бы, наконец, поступил он сам: она женщина, слабый пол — бери, что тебе надо. А тут... торг учинили.

Грачёв настраивал себя на мирный лад, внимательно слушал каждое слово, взвешивал, судил, но где-то стороной, помимо его воли, мысли теснились не добрые: «Свару затеяли. Врагами стали». И разглядывал то супруга, то Аду Никифоровну, удивлялся несоответствию их внешней благообразности, галантности жестов, мягкости манер и речи тому строю мыслей и чувств, которые они обнаруживали в каждом слове. Супруги не смотрели друг на друга, а если на мгновение их взгляды пересекались, то вот-вот, казалось, из глаз у них посыпятся искры.

— Вы не хотите жить со своей женой. Почему?

— Мы не любим друг друга.

— Отвечайте за себя: почему вы не хотите жить с Адой Никифоровной?

— Она пьет. Не переношу пьяных женщин.

Судья обращается к женщине.

— Что вы скажете по этому поводу?

Ада Никифоровна чуть заметно улыбнулась, и было в этой улыбке столько достоинства и презрения к мужу.

— Карвилайнен говорит правду. У меня такая работа. Встречи, гости, обеды. Я вынуждена пить — немного, чисто ритуально. Когда поднимают тосты, надо пить. Иначе... прослывёшь ханжой, белой вороной. Впрочем, не оправдываюсь. Наш супружеский союз существует формально, в сущности мы давно чужие люди.

— Первый вопрос суду ясен. Перейдём ко второму. Каковы ваши условия на раздел?

— Все, что в моей квартире — мое! У него нет прав на имущество.

Карвилайнен не выдержал:

— Квартира — её, да, мебель — тоже, но библиотека!..

Он выпалил эти слова точно из пулемёта, но тут, словно вспомнив свою важность, заговорил спокойнее:

— У нас — библиотека, девять тысяч томов, издания редкие. Ещё мой отец вкладывал все средства! Я не могу жертвовать.

— У тебя есть сын! — возвысила голос Ада Никифоровна, и Грачёв, сидевший ближе всех к женщине, заметил, как пальцы рук её до белизны в суставах сжались. И, вздрагивая от душивших её рыданий, срываясь на крик, бросила в лицо мужу:

— Надо быть мужчиной, наконец! Книжки, мебель...— Стыдись, Карвилайнен!

— Не забывайся,— сказал Карвилайнен тихо, но с дрожью в голосе.— Ты в суде, а не на кухне.

Мальчик, знакомец Грачёва, подошёл к Аде Никифоровне, взял её руку. «Успокойся, мамочка, не плачь»,— шептал он. Но мать не слышала сына. Она вся подалась вперёд, извергала на мужа поток обвинений. И муж не оставался в долгу — парировал обидными словами. Мальчик оставил мать, подошёл к отцу. И до Грачёва явственно донёсся его чистый голос:

— Не ссорьтесь, пожалуйста!..

В зале стало тихо, словно в нём никого не было. И судья будто бы забыла свои обязанности. Смотрела на мальчика, оглушённая криком детской души,— столь обыкновенным, простым, и вместе с тем трагическим выражением желания видеть родителей хорошими красивыми людьми.

— Как тебя зовут, мальчик? — обратилась к нему судья.

— Роман,— сказал он, отступая к креслу.

— Кто тебя позвал к нам на заседание суда?

— Никто. Сам пришёл.

— Но, может быть, ты пойдёшь домой?

— Нет, я не пойду домой.

— Хорошо, Роман. Садись, пожалуйста. Не мешай нам. Ладно?

— Ладно,— буркнул он, опускаясь в кресло.

Опрос сторон ни к чему не привёл, суд перенёс на завтра разбирательство дела.

Родители выходили из зала по одному, и на улице они устремились в разные стороны, стараясь подальше оторваться друг от друга. Мальчик сначала трусил за отцом, затем побежал через улицу к матери, но близко к ней так и не подошёл, и она не повернулась к сыну.

Домой Грачёв приехал рано. На столе в большой комнате лежала записка: «Кабинет отделывать не надо. Пришлю мастеров. Очкин».

Поднялся на второй этаж. Здесь в просторной комнате с видом на море лежал штабель только что привезённых откалиброванных золотистых досок — для стен кабинета. Улыбнулся Грачёв, подумал: «Если бы для тебя только, я бы ничего и не отделывал».

Присел на край штабеля, предался размышлениям. На днях в цехе объявили: он получит квартиру в новом доме. Вот и настало время, когда он встал на ноги, мог бы обзавестись семьей, наладить иную жизнь, но странное дело: он этому обстоятельству не радовался и даже как будто жалел прежнюю бездомную жизнь. Ведь именно она, эта его бесприютность, предоставляла ему счастливую возможность строить дачу Очкину и таким образом часто видеться с Ириной и Варей. Видеть бывшую жену и дочь, слышать их голос было для него слишком важно, так важно, что он и представить не мог иной для себя жизни. Он любил Ирину, любил дочь; когда-то серьёзно думал, что любовь пройдёт и он встретит другую женщину, женщин встречал много, а в сердце жила одна — его Ирина, его первая и единственная любовь. И когда он в этом окончательно убедился, он не противился своим желаниям — искал всякую возможность быть к ним поближе, делать для них хоть что-нибудь приятное и полезное.

В пятницу во Дворце культуры Ленсовета проводилось совещание с народными заседателями района. Грачёв получил приглашение.

Из проходной завода, как всегда, вышли вместе с Сашей. И, как всегда, не торопились прощаться,— не спеша шагали, оглядывая дома на Кировском проспекте, по которому они обыкновенно шли к метро «Петроградская».

— Может, вместе пойдём? — предложил Грачёв, когда они остановились у входа во дворец.

— А что — пойдём! На людей посмотрим, послушаем, что говорят.