— Заводы садятся на мель. Заказов нет, зарплату платить нечем.

Это было время, когда «демократы» разваливали Советский Союз; республики, одна за другой, отделялись, жизнь заводов замирала. Рушились взаимные поставки, мелели ручейки заказов.

Подписал отчёт. Настроение было испорчено. Принимал людей, отвечал по телефону, но всё вяло, без желания и с каким-то болезненным, непроходящим надрывом, будто на спину ему взвалили непосильную ношу и он взбирался с ней на крутую гору.

Надо было акционировать заводы, кому-то продавать. Но как, почему и для чего это продавать такие отлаженные производства, снабжавшие всю страну и Европу медицинским оборудованием, он не знал.

В третьем часу приехал домой обедать. Почти одновременно с ним вошли в квартиру Ирина и Варенька, весело болтая и смеясь.

Очкин сидел за столом и ждал обеда. Ирина, заглянув в столовую, сообщила:

— Обеда нынче нет, но мы сейчас что-нибудь соорудим.

Очкин вскипел и сжал кулаки. Их веселое настроение и эта беспечность в голосе: «...обеда нынче нет» подлили масла в огонь, и он готов был взорваться.

— Мне обед нужен, а не это «что-нибудь»!

Тыльной стороной ладони швырнул на пол тарелки с ветчиной и хлебом.

Варя прижалась к матери, словно защищая её от удара. Очкин кричал:

— Шляетесь где-то, а я по вашей милости пробавляйся сухим пайком!

Ирина, мягко высвобождаясь из объятий дочери, спокойно и с достоинством проговорила:

— Я не шлялась, ходила по делам. А твоему самодурству решила положить конец: мы с Варей будем жить вдвоём. Ты свободен и устраивай свою жизнь по-иному.

Очкин набычил голову. Знал: Ирина произнесла приговор. И отмене или обжалованию он не подлежит. Проговорил тихо, со злобой обделённого, оскорблённого человека:

— Убирайтесь ко всем чертям! Давно бы так...

— Убираться нам некуда, мы будем разменивать квартиру.

— Квартира моя. Мне её давали, мне!

— Да, тебе. Но и нам. Мы тут прописаны.

— Хорошо. Забирайте её себе. А я буду жить на даче.

С этими словами Очкин вышел.

Обедал в ресторане. Заказал бутылку коньяка и почти всю её выпил. После первых двух-трех рюмок у него поднялось настроение; почувствовал силу и прилив энергии, и сердце, которое с самого утра слегка ныло, отпустило — дышалось легче.

Семейная драма не казалась такой уж страшной. «Пока поживу на даче. Нервы успокою».

Обильная еда гасила действие алкоголя, Очкин ел и пил много, и тогда лишь остановился, когда коньяка в бутылке оставалось на донышке.

Мелькали и такие мысли: «Грачёв, этот шалопай, трезвенником стал. Смех!»

К Грачёву не было той глухой неизбывной неприязни, которую питал ко многим и глушил в себе из соображений такта и эгоизма. К тому же Грачёв был нужен — строил дачу.

«И теперь... пусть живёт. Отведу комнату в нижнем этаже,— пусть обитает».

Вспомнил, что не закончено оформление документов на дачу. Откинувшись на сидении, думал: «Документы оформлю, завезу материалы — кирпич, доски, цемент».

«Волга» несла его по широкому Приморскому шоссе. Со стороны залива дул прохладный ветерок, но не освежал, не бодрил, Очкину хотелось спать, и он, откинув назад голову, задремал. Во сне чувствовал боль в груди, сильный, настойчивый звон в ушах и тяжесть в области желудка.

У калитки вышел из машины, сказал шофёру:

— Завтра не приезжайте. Я плохо себя чувствую и на работу не пойду.

— Завтра суббота, Михаил Игнатьевич. Вам и не надо идти на работу.

В этот момент вывернулся из-за угла забора Георгий Назаренко.

— Костя, постой!

Очкин остановился, подождал. Георгий был навеселе, угодливо изогнулся, по-военному приставил ладонь к виску.

— Пардон, обознался.

— Проходите,— открыл калитку Очкин.— Костя сейчас придёт.

Казалось, Очкин обрадовался случаю раскупорить бутылочку и продолжить винопитие. Он провел гостя на кухню, пригласил к столу. Из шкафа выставил коньяк, рюмки...

А через час явился Грачёв.

Все двери были раскрыты; Костя миновал коридор и перед чуть приоткрытой дверью кухни остановился. За столом мирно сидели Очкин и Георгий. Говорили о нём, Грачёве:

— Костя — хор-роший пар-рень. У нас его «Чемпионом» зовут. «Чемпион!» — кричит братва, и Костя идёт. Вынимает деньги,— на, пей, ребята. Чемпион! — одно слово. Не знаю, откуда взялось, а так зовут. Я не бил рекордов, но я — начальник цеха! Слышишь? Седой, ты меня слышишь? Я был начальником цеха. Без трёпа. Правду говорю. Ну, хочешь — документ достану.