Всего семь фотографий вмещали немыслимое количество извращений. Признаюсь, выражение моего лица отражало полнейший шок, который я испытывал, глядя на эти снимки. Вероятно, скромность должна была заставить меня отвести взгляд после первого же кадра, но я должен был видеть — такое же навязчивое желание я испытывал позже, проезжая мимо серьезной автомобильной аварии.

Взрослый мужчина был очень худым и явно плохо питавшимся парнем — ребра и кости таза выпирали, на коже видны струпья. Вероятно, этот человек со своим пробором слева и короткими, аккуратно причесанными и набриолиненными волосами был похож на буржуа, — но в моменты страсти, запечатленные на снимках, эти волосы топорщились засаленными перьями. У мужчины были тонкие, резко очерченные губы — на единственном снимке, когда его рот не был открыт в пароксизме страсти или в увлечении каким-то извращенным половым актом, участником которого он был.

На одной фотографии мужчина насиловал самого младшего мальчика, а тот, в свою очередь, сосал маленький, напряженный пенис тринадцатилетнего паренька. На другой мальчик не старше десяти лет рукой ласкал мужчину, который стискивал гениталии двух мальчиков помладше, а четвертый, самый старший, лет, наверное, четырнадцати, стоял чуть поодаль, обнаженный, и смотрел на это с отрешенным, как у пьяного, выражением лица.

Лицо старшего мальчика почему-то показалось мне знакомым, а потом я испытал настоящее потрясение — это был Курт Майер! Всего года на четыре моложе, чем когда он погиб здесь, на Эвересте.

— О… Господи, — прошептал я.

На одной фотографии почти ничего невозможно было разобрать — клубок белых худых тел на скомканных простынях, удовлетворяющих друг друга такими изощренными и разнообразными способами, которые мой невинный ум американского протестанта даже не мог вообразить. Единственное лицо, различимое на этом снимке, было лицом взрослого мужчины. Я всматривался в него, стараясь не замечать все эти ласки и совокупления, и понял, что уже видел его. Один раз. На плакате в мюнхенском пивном зале. Там это лицо было немного старше, слегка располневшее — мужчине было уже под сорок, а не тридцать, как на наших снимках, но мрачный, пристальный взгляд остался тем же, как и смешные усики в стиле Чарли Чаплина. В тот момент я не мог вспомнить, как его зовут.

Я сложил снимки в конверт и посмотрел на Реджи, Же-Ка и Дикона.

— И ради этого погиб ваш кузен? — выдохнул я, обращаясь к Реджи. — Значит, они бежали, спасая свои жизни… из-за этих… непристойностей?

— Мерзость, — тихо повторил Жан-Клод, отводя взгляд.

— Мерзость? — крикнул я. — Это безумие, черт возьми. Я никогда не видел ничего подобного и больше не желаю видеть. Но кому какое дело до извращений какого-то немца с уличными мальчишками? Кого могут заинтересовать эти фотографии?

— Взрослый мужчина, использующий мальчиков, не немец, — сказала Реджи. — Он австриец, хотя лишился австрийского гражданства после переезда в Германию несколько лет назад. И вы знаете, что он лидер Nationalsozialistlsche Deutsche Arbeiterpartei — очень опасной группировки, Джейк.

— Он в тюрьме! Мы с Диконом слышали об этом в ноябре прошлого года, когда встречались с Зиглем в том чертовом пивном зале в Мюнхене!

— Его отпустили в декабре. Когда мы покупали ботинки и веревки в Лондоне.

— Мне плевать, если он социалист! — крикнул я, вскочил и принялся расхаживать вокруг похожего на гриб камня, размахивая руками. — Кому нужны эти чертовы социалисты — у нас в Нью-Йорке их тысячи; в Бостоне, где я живу, наверное, сотни. Зачем лорду Персивалю рисковать жизнью… погибать… — Я указал на лежащий у моих ног труп. В глаза мне бросились усики, как у Дугласа Фэрбенкса, и темная щетина на щеках и подбородке мертвеца. Я с ужасом вспомнил, что волосы продолжают расти и после смерти. — …Ради непристойных фотографий какого-то социалиста?

— Он не социалист, Джейк, — возразила Реджи. — Он национал-социалист. Нацист. — Она что-то искала в рюкзаке.

— Какая разница? — повторил я. — Даже я знаю, что в веймарской Германии существуют сотни безумных политических течений. Даже я это знаю, хотя не смогу отличить демократа от республиканца. Неужели мы должны были забраться почти на вершину Эвереста… прервать восхождение из-за этого… перенести все, что мы перенесли… ради грязных фотографий педераста и его жертв? И, ради всего святого, разве вы не видите, что одна из жертв — один из детей в той комнате — это юный Курт Майер? Парень, который продал вашему кузену Перси этот пакет мусора! — В ярости я поднял зажатый двумя пальцами конверт, и ветер стал рвать его у меня из руки. — Я выбрасываю это дерьмо!

— Джейк! — крикнула Реджи.

Я посмотрел на нее. Двумя руками она держала сигнальный пистолет 12-го калибра, дуло которого было направлено прямо мне в лицо.

— Если вы выбросите эти фотографии, — бесстрастно сказала она, — я вас убью. Клянусь Богом. Я вас люблю, Джейк. Я вас всех люблю. Но я выстрелю вам в лицо, если вы не отдадите мне снимки. Вы знаете, что я это сделаю. Как с немцем на леднике.

В то мгновение я понял, что она говорит правду — о том, что любит меня (увы, вероятно, как брата или как погибшего кузена), и о том, что готова убить меня, если я выброшу фотографии. Потом вспомнил красный огонь, вырывавшийся из открытого рта Карла Бахнера, и жидкость из его глаз, расплавленным воском стекавшую по щекам.