— Это точно, — соглашается Стиг.

— Надо бы записать, — добавляет К. А.

— Ну что, пройдемся последний разок по всей сцене? — тихо спрашивает Ингмар.

Все замолкают и встают у стен.

— Я устал от твоей близорукости, — тихо говорит пастор. — От твоих неловких рук, твоего вечного страха, твоих боязливых нежностей. Ты вынуждаешь меня вникать в твои физиологические подробности. Больной желудок, экзема, опасные дни, отмороженные щеки.

Так, все вдруг переросло в театр, замечает Ингмар. Зритель целиком концентрируется на образе актера.

Электрики, монтажники, звукотехники.

Единое дыхание, одни и те же слова.

Под лупой старшего брата вокруг пылающей занозы медленно замыкается блеклый круг.

Пастор грубо хватает учительницу за руку:

— Ты можешь помолчать? Можешь оставить меня в покое? Ты когда-нибудь перестанешь попрошайничать?

Оставив ее за партой, он выходит в переднюю.

Немногочисленные зрители отступают. Они собираются пропустить его и удивляются, когда он останавливается и поворачивается с улыбкой.

Кто-то начинает говорить, понизив голос, кто-то тотчас принимается за свои дела.

Фотограф Леннарт Нильссон из журнала «Се» выглядывает в окно, трет уголок глаза.

В коридоре гостиницы «Сильянсборг», возле гостиной с телевизором, расположена комната номер 605, оборудованная под монтажную мастерскую: светло-серый стальной столик от «Steenbeck & Co», четыре тарелки, матовый темный экран, стопки пронумерованных пленок в желтых блестящих контейнерах из пластмассы.

Из-за белых перчаток кажется, что руки Уллы мелькают еще быстрее, когда укладывают пленку вокруг маленьких колесиков, заправляют и наматывают на катушки.

Опустив шторы, Ингмар видит лицо Ингрид, когда та выступала в последний день в Росунде.

Взгляд умоляющий, в нем все больше и больше мольбы.

Голос и дрожащие губы.

— Отлично, — шепчет Ингмар.

— Да, — отвечает Улла и перематывает пленку обратно.

Он включает лампу.

— Черт, до чего ж она отвратительная, — смеется Ингмар. — Как можно такую любить, просто не представляю. Явилась тут, понимаешь, и требует, чтобы он был с ней нежен… Да после такого хочется только дать ей хорошую оплеуху.

Улла молча меняет катушку.

Лампа выключается, и на экране возникает лицо Гуннара.

Ингмар наклоняется вперед.

Пастор слушает послание учительницы.

Затем снова становится темно, Ингмар трет подбородок.

— Все-таки удивительная штука — лицо Гуннара, — говорит он. — Сначала оно просто скучное — это всего лишь актер, который играет свою роль. И вдруг — оно как бы наполняется изнутри. Становится все более открытым, обнажает весь стыд, весь регистр эмоций. Вот это самое превращение чертовски меня потрясает.

Улла перематывает пленку обратно, не глядя на Ингмара.

— Сказал бы ты это Гуннару хоть один-единственный раз.

— Он и так это знает.

— Воля ваша, — бормочет она.

Ингмар пьет кофе в библиотеке вместе с Гуннаром, Максом, Уллой и Свеном. Они только что пообедали; сытые и усталые после долгого рабочего дня, они сидят и обсуждают оговорки и сны на поскрипывающей кожаной мебели.

Напольные лампы с широкими сплющенными абажурами светятся на ослепительно блестящем деревянном столе, стены обшиты панелями, за стеклянными дверцами стоят ряды старых книг.

— Как хорошо, — говорит Ингмар, откидываясь назад. — Знаете, раньше я проводил здесь каждое лето. Здесь или в Дувнесе. Помню, как июньским утром отец взял меня с собой. Он должен был читать проповедь в Гронеской церкви. На нем был летний пиджак, на штанинах — зажимы, чтобы ткань не попала в велосипедную цепь, желто-серый галстук и белая шляпа. Меня посадили спереди, на багажник велосипеда. Я был босой, в синих полосатых шортах и рубашке вот с таким воротником.

Вспоминая мелькание стволов сосен, он вдруг видит, что между ними происходит какое-то странное шевеление, даже скорее за ними — как мультфильмы в стробоскопе, подрагивающее движение перед щелями в вертящемся барабане.

Ингмар делает глоток кофе и смотрит в спокойные глаза Макса. Светлая улыбка на губах Уллы, она прислушивается и выжидает. Гуннар дает ему время, наблюдает сквозь стеклянные двери, как маленькая компания играет в бридж, сидя в деревянных креслах с обивкой в широкую полоску.

Он продолжает живописать пейзажи своего детства, но с каждой минутой все больше растет подспудное чувство, что впереди его ждет какой-то опасный исход.

Быстро или медленно это свершится — сказать сложно.