— Да тут всегда одно и то же дерьмо, — говорит вдруг один. — Когда деньги кончаются, съемки прекращают, спасибо за кофе, мы уже это слышали.

— Но тут все-таки Ингмар Бергман, — отвечает другой, словно пытается изобразить чью-то дурацкую интонацию.

Раздается сердитый женский крик, хлопает дверь. Мужчина громко ругается, затем наступает тишина.

Лампы и камеру переносят, кабели сматывают. Кивая на окно, Свен бормочет, что туман сегодня слишком уж густой.

— Освещение будет не таким, как надо, — говорит Ингмар.

— И с другими сценами не состыкуется.

Ингмар садится на край кафедры и ковыряет глобус.

— Мы могли бы сделать крупные планы, — предлагает Свен.

— Да.

— Тогда достаем желтые фильтры, — громко говорит Свен.

Ингмар стоит и смотрит, как Оланд и Хокан натягивают фильтры с внутренней и внешней стороны окна. Он грызет ноготь, еле сдерживаясь, чтобы не крикнуть им, что надо бы поторопиться.

— Ингрид, — осторожно говорит Ингмар, — может, пойдешь наверх, отдохнешь? Если хочешь, я могу сыграть с Гуннаром вместо тебя.

— Я устал от твоей близорукости. От твоих неловких рук, твоего вечного страха, твоих… твоих боязливых нежностей. Ты вынуждаешь меня…

— Стоп, — тихо говорит Ингмар.

— Извини, сбился.

— Ничего страшного, все равно было не совсем…

— Правильно, — заканчивает Гуннар.

— Очень важно, чтобы именно эта сцена не выглядела наигранной, понимаешь? Должно чувствоваться, что он все время носит в себе эту ненависть.

— Ты хочешь, чтобы это звучало так, как на читках.

— Нет, ты понимаешь, о чем я говорю.

— Не понимаю, но…

— Что-то здесь не склеивается. И поэтому ты берешь неверный старт.

— Совершенно не представляю, что я должен делать.

— Давайте лучше начнем с того, что Гуннар будет стоять у окна, — предлагает Ингмар. — Как думаешь, Свен?

— Надо только немного переставить свет.

— Давай попробуем.

Пастор отходит от окна, чтобы вдруг рассказать о своем понимании истины.

— Хорошо, — бормочет Ингмар. — И когда ты сядешь, Гуннар, просто сиди молча, и ненависть сама захлестнет тебя…

— По-моему, я придумал прекрасную причину. Я имею в виду репутацию пастора. Но ты только отмахнулась. Я тебя понимаю. Ведь это была ложь. Главная причина в том, что я не могу тебя видеть. Ты слышала, что я сказал?

— Конечно, слышала, — отвечает Ингмар.

— Я устал от твоей заботы, от твоей болтовни и добрых советов…

— Ну все, теперь ты завелся и решил выложить весь гуннаровский арсенал, — перебивает Ингмар. — Не знаю, если б ты не вынимал руки из карманов, то, наверное, тебе было бы чуть легче войти в то состояние, которого я добиваюсь.

— Да, конечно, не вынимать руки из карманов.

— Ну что? Пробуем еще раз, — улыбается Ингмар. — Прогоним эту сцену еще несколько раз, совершенно спокойно, совершенно… А может быть, потом, на неделе, попробуем ее переделать, если будет необходимость.

Тихо. Кругом стало очень тихо.

— Мотор!

— Камера! — произносит Ингмар с безмятежным видом.

— Камера! Поехали! — откликается Стиг Флудин со звукооператорского пульта.

Пастор отходит от окна, останавливается, когда ему в голову приходит какая-то мысль.

— По-моему, я придумал прекрасную причину…

— Стоп, — говорит Ингмар, поворачиваясь к Свену. — Что с камерой? Она что, все время так будет жужжать?

Гуннар садится на стул, уткнувшись лицом в руки.

— Иногда так получается, — отвечает Свен. — Иногда она…

— Нет, так дело не пойдет, — перебивает Ингмар, затем добавляет, понизив голос: — Согласен? Это никуда не годится.

— Давайте поменяем кассету, — предлагает Свен, не поднимая глаз.

— Только поторопитесь.

Ингмар подходит к Ингрид, которая уже спустилась вниз и сидит за кафедрой, держа в руке чашку кофе. Он наблюдает за тем, как Свен с Петером разбираются с камерой, ожесточенно чешет голову и заговаривает об одной из реплик учительницы.

— Но ведь пастор только что выложил ей всю правду, — возражает она.

— Да. Или то, что он считает правдой. Не думаю, что люди могут говорить правду или лгать.

— О чем ты? — спрашивает Ингрид, слегка улыбаясь.

— Либо мы лжем — и тогда все, что мы воспринимаем как правду, становится ложью.