— Он живет с вами как муж с женой?

Та опустила голову.

— Отвечайте, — велел он. — Суд должен знать.

— Иногда, — сказала Сереле, зардевшись.

— Вы видели, как он раздевается? — чрезвычайно важным тоном спросил праведник.

— Нет.

— Он прячет от вас свое тело?

— Не знаю.

— Вы видели его ноги?

— Нет.

— Можете идти.

Серл вышла. На ее место встала Цивья, шамесова дочь.

— Женщина, — обратился к ней лиженский праведник, — долго ли Йоше жил в доме твоего отца?

— Долго.

— Ты видела его по ночам?

— Да.

— Что он делал по ночам?

— Плакал.

— Плакал? — переспросил тот. — А ходил ли он ночью на кладбище?

— Да.

— Он говорил с тобой?

— Нет.

— Он когда-нибудь смеялся? Был весел?

— Нет.

— Ты видела, как он раздевается?

— Хи-хи, — залилась Цивья.

— Женщина, не смейся! — прикрикнул на нее лиженский праведник. — Ты когда-нибудь видела его ноги?

— Нет.

— Он прятал от тебя свое тело?

Цивья не поняла. Праведник окинул ее взглядом и велел идти на место.

Затем он начал расспрашивать бялогурцев:

— Откуда Йоше пришел в Бялогуру?

— Мы не знаем, — отвечали они.

— Он вел себя как все или вытворял глупости?

— Он был дурачок, — сказали люди. — Потому его и прозвали Телком.

— Йоше к кому-нибудь приставал?

— Нет, наоборот: когда его били, он молчал.

— Он разговаривал с кем-нибудь?

— Нет, молчал. Все время прятался от людей.

Лиженский праведник уставился на свидетелей пронзительным взглядом.

— Кто-нибудь из вас видел, как он раздевается? — спросил он.

— Нет.

— Кто-нибудь видел его ноги?

— Нет.

Он сдвинул шапку на лоб и снова закрыл глаза. Все сидели в страхе. Вскоре он открыл глаза и дрожащим голосом заговорил.

— Господа, — сказал он, — ясно как день, что ни одна из сторон, Боже упаси, не лгала перед судом. Верно?

— Верно! — послышалось из разных углов бесмедреша.

— Люди! — воскликнул лиженский праведник. — Нешавский ребе, имея на себе талес и тфилин, заявил, что подсудимый — его зять. Никто, Боже упаси, не посмеет заподозрить ребе в неискренности.

— Боже упаси! — закричали голоса.

Праведник задрожал.

— Подсудимый, — сказал он, — кто ты такой?

— Не знаю.

— А я знаю, — ответил праведник, — ты гилгул!

По бесмедрешу пробежала волна трепета.

— Да, да, — продолжал он, дрожа всем телом и глядя пронзительным взором в большие черные глаза подсудимого, — ты скитаешься повсюду, затеваешь каверзы и сам не знаешь, что творишь.

Люди окаменели. От ужаса у всех отнялся язык.

Лишь лиженский праведник все говорил и говорил:

— Ты и Нохем, и Йоше, и ученый, и невежда, ты внезапно появляешься в городах и внезапно исчезаешь, шатаешься по кладбищам, бродишь по полям ночью; ты приносишь с собой несчастье, мор, пугаешь людей на кладбище, вступаешь в брак, пропадаешь и возвращаешься; в твоей жизни, в твоих поступках нет никакого смысла, ибо ты блуждаешь в мире хаоса!

Глаза людей расширились вдвое, сердца заколотились. Как увечные, как слепцы, что вдруг открыли глаза и увидели собственное увечье, так все они увидели теперь то, что так долго мучило их, лежало тяжким камнем на сердце.

— Ой, горе, горе! — послышались вздохи в толпе.

— Скажи, что это не так! — закричал лиженский праведник. — Не молчи!

Подсудимый молчал.

Спокойно, холодно и прямо глядели его черные глаза — широко открытые, но не видящие ничего вокруг.

Некоторое время в бесмедреше было тихо, как в поле перед бурей. Вдруг реб Мейлех поднялся с места и вытаращил глаза на подсудимого. Остолбеневший, с разинутым ртом, подобным раскрытой могиле, со стеклянными глазами, что, казалось, вот-вот выскочат из глазниц, он пронизал зятя взглядом и шагнул к нему.

— Нохем, — сказал он.

Но в то же мгновение он пошатнулся и быстро, как рушится гора, осел на пол.

Все тут же метнулись к упавшему.

— Ребе! — закричали люди.

Исроэл-Авигдор быстро, с невероятной силой растолкал всех, подхватил на руки грузного ребе и усадил в кресло, но тело было застывшим, неподвижным.

Габай поднял мертвое тело и понес на биму, к столу для чтения Торы. Там он уложил его, как кладут свиток Торы, и накрыл талесом.

— Благословен Судья праведный! — громко произнес он.