Шрифт:
Конкуренты из России вечно смеются над погонщиками в раввинских жупицах.
— Австрияк, — кричат они вслед и подхлестывают его лошадь длинными кнутами, чтобы сбросить всадника на землю, — бобовый супчик… рыжий раввинчик!
— Русские свиньи! — отвечает «раввин», мчась галопом. — Я плюю на могилы ваших отцов!
Большой старый городской бесмедреш, который своими странными стенами и полукруглыми зарешеченными окнами напоминает древнюю крепость, набит битком. Чужаки, приехавшие на ярмарку, хриплыми голосами просят почтенных горожан одолжить им талесы и тфилин.
— Ненадолго, — уговаривают они, — вы и оглянуться не успеете, как мы уже помолимся… Мы в два счета управимся…
Почтенные обыватели не соглашаются.
— Еще раз, — лениво, размеренно говорят они, — еще раз повторяем вам: еврею нельзя выезжать из дома без талеса и тфилин. Бутылку водки вы, значит, не забыли с собой взять, так, молодые люди?
— Полно, полно, — просит извозчик и закатывает многочисленные рукава на левой руке, освобождая ее от всех фуфаек и курток, что на нем надеты, — я только накину всю эту сбрую, поцелую цицис, отмолюсь — и айда! Ну, полно вам, я лошадей оставил без присмотра…
Хасиды пьют водку за здоровье друг друга, закусывают горячими пирожками с кашей, которые продает женщина в углу бесмедреша, держа их под тряпками, чтобы не остывали.
— Будем здоровы! Хорошей ярмарки, дай Боже!
Ученики из бесмедреша, зятья, живущие на содержании у тестей, — юноши с пушистыми бородками — сидят за большими столами, над огромными растрепанными Талмудами; они поют, громко переговариваются, но учиться толком не учатся. Они завидуют друзьям, которых отцы и тести на день оторвали от Талмуда и забрали в лавки, чтобы те приглядывали за крестьянами, следили за руками гоек. Ярмарка, приезжие, галдеж манят их, не дают усидеть за Талмудом. Они в который раз начинают; «Шойр ше-ногах эс а-поро» — «Бык, забодавший корову…».
А за огромной печью, в которую закладывают целые чурбаны, слышен шум, возня. Орава бедняков стеклась на ярмарку, где люди выручают хорошие деньги и где можно отхватить щедрую милостыню; они обосновались в бесмедреше за печью. Сегодня днем они не могут попрошайничать. Все заняты. И вечером по домам нельзя пройтись, потому что все будут заняты подсчетом денег. Выйти можно будет только завтра. А пока что они расселись в бесмедреше, за большой печью, где тепло и укромно. Они сидят на полу, на котомках, на тряпках, считают гроши, выкладывают грязные куски сахара, что скупые женщины дают им вместо денег.
Сахар они кладут в мешочки и оценивают: взвешивают на ладони, прикидывая, сколько за него дадут кацапы [104] . Те делают из него свой «сахарморож» [105] . Покупают сахар и хозяйки дешевых гостиниц — чтобы подслащивать чай.
Другие ищут у себя вшей, скребут пальцами в густой бороде и колтунах, обматывают тряпками израненные ноги и разговаривают о хороших и плохих субботах [106] . Они проходят города и местечки по недельным главам Торы, выстраивая свой маршрут так, чтобы одна и та же глава всякий раз приходилась на тот же город. Названия городов они помнят не всегда, твердо помнят только, какой раздел читали и у кого ели субботнюю трапезу. И вот они разговаривают о субботах.
104
Кацапы — пренебрежительное украинское и польское прозвище русских, здесь имеются в виду русские крестьяне на заработках.
105
«Сахарморож» — мороженое.
106
«Разговаривают о субботах»: имеется в виду субботняя благотворительность, когда люди приглашают к себе на обед бедняков, бездомных нищих и оставляют переночевать.
— Брейшис, — говорит один, с красными глазами, — у меня жирный. Рыба и студень, и лук со смальцем, и кугл, и колбаса, и цимес, и водки сколько хочешь, а на «проводы царицы» даже дают добавку: борщ с картошкой. Я бы свой Брейшис и за три злотых не продал.
— У меня Вайикро дрянное, гори оно огнем, — отвечает толстяк с черной как смоль бородой и темными глазами: таких изображали в старинных книжках с шутками про евреев. — Маленький ломтик рыбы, студня и вовсе нет, халу дают, только чтоб сказать над ней благословение, а потом за трапезой — один только хлеб.
Среди всей этой толпы, отодвинувшись к краю, на тощем мешке сидит молодой нищий в легких рваных одежках, с юношеской черной бородкой, обрамляющей бледное лицо, и непрерывно читает псалмы по молитвеннику с рассыпающимися страницами. Он чужой среди них. Здесь его никто не знает, никто раньше не встречал его в пути, и все хотят разузнать, кто он такой, затеять с ним торговлю.
— Парень, — спрашивает старик-нищий, — сколько у тебя кусков сахара? Я покупаю сахар.
— У меня нет сахара, — отвечает тот и продолжает читать псалмы.
— Может, у тебя пруты [107] есть? — допытывается другой. — Даю грош за пять штук.
— У меня нет прут, — говорит юноша, не отрываясь от молитвенника.
— Пойдем со мной, — говорит слепой, — будешь меня вести, а что заработаем, разделим пополам.
— Я сам не знаю дороги, — отвечает юноша.
— А что ты знаешь? — спрашивают бедняки.
— Ничего.
— Что ты делаешь?
— Читаю псалмы.
— Сумасшедший! — говорит кто-то.
— Нет, жулик! — говорит другой. — Он не калека, да к тому же молодой, притворяется набожным, чтобы денег урвать.
107
Термин «прута» — от названия мелкой монеты, упомянутой в Талмуде. Здесь это одна из форм милостыни: клочки бумаги, которые можно было по установленному курсу обменять у казначея общины на деньги: допустим, еврей сдавал в общину копейку, ему выдавали пять прут номиналом в 1/5 копейки. Он мог теперь оделить пять нищих. Нищий, собрав пять прут у разных хозяев, шел к казначею и обменивал их на копейки.