До Торчестера добрался поздним утром. Прежде всего отправился в гостиницу «Георгий и Дракон» и забронировал комнаты на вечер бала. Потом пошел на конюшню неподалеку и заказал дилижанс.

Отправился в контору Боддингтона, назвался, и важный маленький писака ушел во внутреннее помещение, а вернувшись, сообщил с мерзкой ухмылкой, что старика нет. Несомненно, он солгал, и Боддингтон прятался за стойкой. Скрывался от меня, словно трусливая крыса, застрявшая в сточной трубе.

Взглянул на почтовый ящик напротив почты – единственный во всей округе? Определенно, она не может бывать в городе каждые несколько дней, а ночами бродить по полям с ножом и банкой краски.

После скромного обеда в таверне направился на Тринити-сквер и отыскал Малбери Хауз: огромное безрадостное сооружение, выглядевшее так, будто в нем никто не живет годами, с высокими, пустыми окнами, закрытыми решетками на верхнем этаже, придававшими ему тюремный вид.

Я поднялся на холм, посмотреть на городской дом герцога на Касл Парейд. Постройки на улице только с одной стороны, и дом Боргойнов среди них самый большой и стоит немного под углом ко всем остальным. Особняк, словно заносчиво прищурившись, нависает над городом. Задняя его часть выходит на Хилл-стрит. Я прошел по этой улице и, уверен, нашел тот дом, где живет мерзавец: над его входом висит светильник в виде головы кабана – символ Боргойнов. Вот, должно быть, и дверь!

«Дельфин» находится в темной аллее Анжел-стрит. Надо было узнать, почему Давенант Боргойн упомянул его, когда говорил о папе. Вошел в пивную. Хозяин бара удивленно посмотрел на меня, улыбнулся и спросил:

– Вы здесь с кем-то встречаетесь?

Надо было сказать ему, чтобы не лез не в свое дело, но вместо этого я выпалил:

– Именно на это я надеюсь.

Он сказал:

– Уверен, это можно устроить.

Разговаривая, он налил пинту пива, а потом протянул мне. Я хотел заплатить, но тот покачал головой и сказал:

– Присаживайтесь, молодой человек.

Я взял газету и сел на скамью у двери.

Приблизительно минут через пятнадцать вошел мальчик лет четырнадцати. Мне показалось, что я его узнал. Думаю, видел в кафедральном хоре. К бару он не подошел, а хозяин кивком указал на место у камина.

Спустя несколько минут вошел мужчина, посмотрел на хозяина, который слегка повернул голову в сторону камина. Незнакомец взглянул туда же, кивнул, направился через пивную и скрылся за дверью. Через несколько минут мальчик встал и ушел в ту же дверь.

Я все понял, все скрытые и явные намеки, что мне пришлось выслушать. Уже был готов уйти, как открылась входная дверь и вошел Бартоломео. Я поспешил закрыться газетой и выглянул из-за края. Этот длинный тонкогубый рот со скользкой улыбкой. Эти яркие, притворно простодушные глаза, не пропускающие ничего. В школе он был далеко не простак, но его не интересовало ничто, чем нельзя непосредственно воспользоваться. Бартоломео был хитер, ловок, умел манипулировать, интуитивен – все эти качества способствуют успеху, если можно так сказать, в эксплуатации окружающих людей. В нем нет ничего от вдумчивости, интроспективности, альтруизма. Интересно, что сделало его таким мерзким тунеядцем, питавшимся слабостью других без тени самоуважения. Бартоломео не скрывает, какой он низкий человек, и тем не менее всегда способен удивить новым предательством.

Я сидел там как парализованный. Хотелось ударить его. Меня трясло, так страстно я возжелал причинить ему боль. Он сделал нам столько зла. И все же я был виноват. В этом мама права. Именно я ввел его в семейный круг прошлым летом. Тогда Бартоломео был нищий, а теперь роскошно одет в прекрасный сюртук и жакет, имеет дорогие карманные часы на цепочке. Я знал точно, откуда у этого типа деньги на такую роскошь.

Я испугался, что в любой миг хозяин укажет ему на меня. Но, пошептавшись, мой знакомый вышел в боковую дверь. Я решил, что бездействовать было бы трусостью и надо заговорить с ним, когда он вернется.

Я подошел к бару и заказал двойной бренди. Мужчина жестом отверг деньги, но я настоял на уплате за пиво и, кажется, разозлил его.

Я выпил быстро и потребовал еще. На этот раз хозяин бара не отказался от денег. Когда я вернулся за третьим бренди, он, возможно, заметил мое угрюмое настроение, поэтому сказал:

– Неприятности мне здесь не нужны. Больше я вам ничего не отпущу.

Я произнес:

– Чтоб у тебя глаза повылезали, подлый мерзавец.

Большим пальцем он указал на дверь. Я вышел, позабыв про то, что решил дождаться Бартоломео. У меня кружилась голова и в мыслях мутилось. Кажется, пока я был в пивной, опустился туман, и вскоре я заблудился, стал бесцельно бродить, не думая, куда выведут ноги.

Вдруг я оказался у конторы Боддингтона. Не знаю, как долго проторчал у двери.

Наконец адвокат вышел. Увидев меня, мужчина разозлился. Я произнес:

– Надо поговорить. Вы не можете прятаться за своих клерков.

Он улыбнулся – улыбнулся! – и сказал, что не понимает, о чем я, и что ему передавали, будто молодой Шенстоун заходил в его отсутствие, но теперь у него нет времени и будет удобнее, если я зайду потом.

Я сказал, что мне удобнее поговорить сейчас, и он ответил: