«Ключом к управлению вечером, – решила Тео, – должен быть воробей, который определяет поведение стаи». И поэтому когда бальный зал невыносимо переполнился, она прошла на террасу, уводя за собой многочисленную группу джентльменов, которых неудержимо влекло к ней. Когда же к ним присоединился мистер Ван Вехтен в своем пурпурном бархатном фраке в оранжевую полоску, она заговорила с ним столь пренебрежительно, что он ретировался так же быстро, как и пришел. То же самое произошло и с мистером Хойтом, о котором ходили слухи, что он владел огромным состоянием в золоте, но имел склонность демонстрировать свои сокровища в виде вульгарных блестящих пуговиц.

Глядя на компанию графини, то и дело разражавшуюся смехом, когда она отпускала остроумные замечания, многие другие из бального зала тоже перемещались на террасу. В результате, почувствовав себя несколько некомфортно, Тео решила – больше из озорства – прогуляться по саду. Что касается ее спутника, то тут не могло быть никаких сомнений. Она взяла под руку лорда Джеффри Тревельяна.

Тео знала, что он женился еще в тот ее первый сезон (хотя ясно, что не на Кларибел) и что его жена умерла несколько лет спустя. Теперь, когда он стал старше, от уголков его глаз разбегались морщинки, а лицо слегка осунулось. Но все остальное осталось прежним – темные чуть раскосые глаза и легкая порочная улыбка, таившаяся в уголках губ. И при одном лишь взгляде на него сердце все еще замирало у нее в груди.

К тому времени, когда они с Джеффри возвратились на террасу, слегка подвыпившие гости уже разбрелись по темным тропинкам сада, воображая, будто они в Воксхолле.

Тео же, вернувшись в бальный зал, теперь почти опустевший, позволила Джеффри закружить ее в вальсе. Когда этот вальс закончился и зазвучал другой, ее окружили другие желающие потанцевать с ней. Казалось, все жаждали танцевать с лебедем, но не хотели танцевать кадриль.

Нет, они хотели слышать этот низкий, чуть хрипловатый смех в ответ на свои шутки и ощущать эти стройные проворные ноги в волнующей близости от своих.

– Есть что-то непонятное в ее облике, – сказал Сесилу полковник Маклахлан. – Хотя она вовсе не моего обычного типа, должен заметить. Мне нравятся маленькие и полные. Кроме того, она высмеяла меня, и я точно знаю: она не захотела бы лечь в постель даже с самим принцем-регентом!

Однако полковник продолжал следить за Тео, сейчас кружившейся в объятиях мужчины, годившегося ей в отцы. И однако же все прекрасно видели: когда она улыбалась ему, он расправлял плечи и продолжал вальсировать все с той же удалью.

– Тео напоминает Диану-охотницу, – сказал Сесил; его изрядно забавляла вспышка популярности, которой пользовалась его кузина по браку. – Прекрасная и вместе с тем беспощадная, всегда готовая выхватить лук и стрелы или превратить мужчину в визжащую свинью. Чувственная, но с оттенком невинности в облике.

– Боже милостивый, вы изъясняетесь как поэт, – заметил пораженный Маклахлан. – Не допускайте, чтобы ваша жена услышала, как вы подобным образом отзываетесь о графине.

Сесил лишь рассмеялся в ответ. Он не беспокоился насчет Кларибел. Они с женой отлично понимали друг друга, и их интимное общение было счастливейшими моментами их жизни. А связь подобного рода означала: жена была твердо уверена, что муж не станет ей изменять. Кроме того, Сесил придерживался мнения, что жить с Тео было бы в высшей степени некомфортно.

Ее «законы» и «правила» были прелестны, если их читать. Но та же склонность все каталогизировать и раскладывать по полочкам – склонность, прослеживавшаяся на протяжении всей ее жизни, – иногда ужасно раздражала. Она скорее декларировала, чем советовала. Была слишком жестокой в своих оценках, слишком неумолимой, слишком остроумной. И еще слишком беспокойной и слишком суматошной. Как и подобает лебедю, разумеется.

Хотя Тео получила огромное удовольствие от своего головокружительного появления в свете и от того повышенного внимания, которое высшее общество уделяло каждому ее высказыванию относительно стиля, но постоянные упоминания о лебедях (но никогда об утятах) страшно ей надоели.

К осени 1815 года все газеты взяли за обыкновение запрашивать что-нибудь из ее новых «законов». «Ля Белль Ассамблй», например, никогда не забывала включить в номер подробное описание каждого ее костюма (с ее, Тео, объяснениями).

«Как будет замечательно, если Джеймс по возвращении узнает, что его жена стала теперь в свете величиной, с которой нельзя не считаться», – думала Тео.

Так что теперь ее сопровождали два призрака. Один – ее матери – стоял у одного ее плеча, а другой – Джеймса – у другого. Конечно, она не окружала романтическим ореолом свое замужество, но все же часто размышляла и спрашивала себя: «Где крылась ошибка, чья была вина?» Но уместно ли говорить о виновности в браке?

В конце концов Тео пришла к заключению, что это отец Джеймса толкнул его на поступок, противоречивший морали. Но все же Джеймс по-своему любил ее. В этом она была твердо уверена.

Предел, который назначили они с Сесилом, неотвратимо приближался, и Тео поняла: ей следовало примириться с мыслью, что за оставшееся время какие-либо известия о Джеймсе могли появиться только чудом.

Сразу по наступлении 1816 года она пригласила Сесила на встречу с семейным поверенным мистером Бойторном. Поверенный долго, со всеми подробностями, распространялся по поводу петиции в Палату лордов о «признании скончавшимся за отсутствием». И он обстоятельно обосновал невозможность дальнейшего существования Тео без четкого определения ее положения – то ли жены с долгом и обязанностями, то ли вдовы со свободой выбора.