Гизмонд же лихорадочно размышлял. Он слышал истории об индейцах Америки, об их необычайной силе и коварстве. Он даже видел на выставке томагавк и рубашку из оленьей кожи. Однако у этого субъекта, похоже, не было оружия. Но какого черта…

Его размышления внезапно были прерваны.

– Неужели никто меня не узнает?! – громко спросил нарушитель.

Гизмонд в жизни не слышал подобного голоса – он был низкий, мощный и раскатистый. И гремел… подобно реву медведя. Однако не было ни малейших сомнений в том, что этот голос принадлежал английскому джентльмену. Невозможно было не узнать эти гласные.

Теперь в зале воцарилась гробовая тишина. А незнакомец между тем продолжал:

– А ведь вы так горевали, отправляя меня в водяную могилу… Я не сомневался, что вы меня узнаете.

Из горла лорд-канцлера вырвался звук, напоминавший визг поросенка:

– Это невозможно!

– Вполне возможно, – ответил «индеец». Казалось, он откровенно веселился. – Видите ли, небеса еще не приняли меня в свои благодатные объятия.

За этим заявлением снова последовал гомон. Гизмонд повернул голову, чтобы взглянуть на графиню, сидевшую на галерее. У него возникла мысль, что пропавший герцог – если это и в самом деле был он, – возможно, даже не подозревал, что пэрессы тоже здесь присутствовали. Он ни разу не посмотрел в их сторону. Но Гизмонду удалось увидеть лицо леди Айлей белое как мел.

Тут мистер Пинклер-Рейберн поднялся на ноги и снова взобрался на возвышение. Взглянув на человека, объявившего себя герцогом, он заявил:

– Я не узнаю вас, сэр.

Незнакомец пожал плечами и проговорил:

– Мы не так уж хорошо знали друг друга.

– Если вы действительно герцог, ваш голос неузнаваемо изменился, – заметил мистер Пинклер-Рейберн.

– Так бывает, когда тебе перережут горло. – Незнакомец откинул назад голову.

Зал тихо ахнул, когда все увидели страшный шрам, пересекавший его смуглую шею.

Гизмонд ощутил порыв схватиться за собственное горло, но, к счастью, вовремя вспомнил о безупречной красоте своего накрахмаленного галстука.

– Где вы были в течение последних семи лет? – спросил мистер Пинклер-Рейберн.

– Проводил время с головорезами.

Мистер Пинклер-Рейберн выпрямился и расправил плечи.

– Тогда будьте любезны ответить на один вопрос, сэр. Как меня в насмешку называли в школе? Но вы это прозвище никогда не употребляли…

Тут улыбка – дружелюбная и совершенно искренняя – смягчила суровые черты дикаря.

– Пинк, – сказал он. – Они обзывали тебя Пинком.

Если в зале еще оставались считавшие, будто Пинклер-Рейберн втайне желал стать герцогом, то в этот момент они поняли, что глубоко заблуждались. Потому что он тоже улыбнулся и радостно обнял своего кузена. Причем зрелище было настолько завораживающее, что никто не заметил, как леди Айлей – теперь герцогиня Ашбрук – потеряла сознание и повалилась на свою соседку. И только ее супруг, вернувшийся герцог (в этом теперь сомнений быть не могло), увидел случившееся, высвободился из объятий Пинка и прыгнул на галерею прямо с помоста.

Гизмонд, позволив себе нарушить правила, бестактно выступил вперед, чтобы лучше видеть (он сказал вечером своей жене, что это было «лучше любого спектакля»).

Бледная и недвижимая, герцогиня лежала на коленях миссис Пинклер-Рейберн. Она даже не пошевелилась, когда герцог склонился над ней. В следующее мгновение его светлость выпрямился, подхватив жену на руки.

(«Настоящий спектакль, – повторял Гизмонд уже ночью. – Ее голова – на его плече, если ты понимаешь, что я имею в виду. Все было, как в героической пьесе. Не считая, конечно, того, что ни один герой не выглядит так. Представляешь, в выражении его лица – ни капли волнения. Как будто подобные вещи случаются с ним каждый день».)

В ореоле уверенности в себе – словно в мантии, отделанной горностаем, – герцог широким шагом вернулся к помосту и остановился перед ним с женой на руках. Затем обратился к лорду-канцлеру:

– Я полагаю, мой кузен мистер Пинклер-Рейберн отзовет свою петицию.

– Да, конечно! – тут же воскликнул Пинклер-Рейберн, задыхаясь от радости. – Непременно! Ведь Джеймс вовсе не погиб!

Тут герцог запрокинул голову и громко расхохотался. Хотя снова стал виден этот ужасный шрам, Гизмонд вдруг обнаружил, что тоже готов рассмеяться. Но он никогда не нарушал церемонию подобным образом, поэтому и сдержался. А вот пэры… Внезапно раздался взрыв неудержимого хохота – такой обычно следует за долгим напряжением и дарит облегчение.

– У него такой чарующий смех, – сказал Гизмонд своей жене несколько часов спустя. – Выглядит как настоящий дикарь, но когда смеется… Это настоящий английский смех.

– Что такое английский смех? – спросила скептически настроенная леди Гизмонд. – И что он делал, стоя там и беседуя с людьми, когда его бедная жена находилась в глубоком обмороке? Я очень надеюсь и верю, что ты никогда не обойдешься со мной со столь высокомерной беспечностью, дорогой.

Гизмонд мужественно отбросил мысль, что вряд ли смог бы поднять жену (та была на несколько стоунов [9] тяжелее его), не говоря уже о том, чтобы пронести ее на руках хотя бы один шаг.