Старуха поставила перед ними щи, гречневую кашу, чай, варенье и пирожки с капустой. У нее был красивый чайный сервиз с трещинками. Она отполировала столовые ложки, плюнув на каждую и дочиста протерев о цветастый передник. Девушка, задумавшись о своем, клевала носом. Мужчина вытер со лба проступивший от похмелья пот, его голова звонко стукнулась о столешницу, после чего по кухне разнесся храп. Старуха протянула девушке пирожок с капустой, сдобренный тмином, и налила вторую кружку слабого, утратившего свою сущность, чая. Девушка пила маленькими, осторожными глотками.

— Отец продал меня еще девчонкой за бутылку водки русскому старику. Тот притащил меня в этот дом, в свой дом, и ох уж я ревела. Он обрюхатил меня сразу же, как только смог, да слава Богу сдох, прежде чем сын родился. А дом остался его слепой сестре, мне и сыну. Мы хорошо жили втроем. А потом слепая умерла, а я осталась вдвоем с сыном, пока в один прекрасный летний день к нам в дом не пришел самоед. Он довел свою старую жену до безумия, и теперь пришла моя очередь. Вскоре я родила второго сына. Какое-то время мы жили хорошо, но совсем недолго.

Старуха поднялась и просеменила к шкафу, достала оттуда початую бутылку водки и плеснула немного в стакан с чаем.

— Хороший охотник был, но пропивал все деньги. Я и дети жили впроголодь. Однажды на Пасху он отправился по делам, да так и не вернулся. Его младший брат рассказал: он подрался по пьяни и получил ножом в живот. Брат остался жить со мной. Хороший мужик был. Я родила ему трех девочек, но все они умерли. А потом этот брат свалился в колодец там вон, на углу, и утонул. Меня взяли на завод уборщицей, жизнь стала налаживаться. Уже старухой я родила еще одного сына. Он сейчас с братьями на реке.

За кухонным шкафом тихо скреблась мышь.

— Хорошо, что могу жить в собственном доме, хотя всю жизнь ненавидела эту русскую лачугу.

Старуха встала, достала из шкафа сухари, выложила их на красивую фарфоровую тарелку с цветочками и поставила перед девушкой.

— Ничего мне больше не надо, а вот по тундре тоскую.

Мужчина проснулся и прокряхтел:

— Старуха слагает небылицы, словно тот еще Пушкин.

Комната девушки была маленькой, темной и печальной. В ней стоял затхлый запах простыней, на обоях, покрытых пятнами плесени, висел старый гобелен. Полкомнаты занимала большая, пышущая жаром печь, но, несмотря на это, наружные стены были покрыты толстым слоем инея, а пол блестел ото льда.

Девушка лежала на соломенном матрасе между чистыми накрахмаленными простынями. Гладкая прохлада простыней успокаивала. Медленно вставало солнце, и звезды пропадали с сумрачно синеющего неба. За обоями тихо скреблась мышь, девушка заснула.

Она проснулась от кошачьего дыхания. Кошка сидела рядом с ней на подушке и пристально ее разглядывала. Девушка погладила старую кошку по гладкой блестящей шерстке и прислушалась к треску мороза по углам, звону самовара и шуршащим шагам старухи. Она какое-то время рассматривала неподвижно повисшую в луче света пыль, потом поспешно села на кровати и выглянула в окно. Занималось тщедушное утро. Она проспала целые сутки.

Девушка взяла кошку на руки, та открыла беззубый рот, чтобы мяукнуть, но не смогла выдавить из себя ни звука. Девушке стало очень грустно.

На третьем году обучения она познакомилась с Митькой в магазине «Мелодия». Убогий очкарик с плохой осанкой и маленькой квадратной бородкой. У него были густые черные короткие волосы и глаза, которыми он моргал так, словно свет его как-то особенно раздражал. Они пошли в кафе, проболтали там много часов и договорились о следующей встрече. Митьке понравились синие, как лед, глаза девушки и ее беззаботный смех. Через несколько недель Митька пригласил ее домой. Его комната выходила окнами в парк, и девушка любовалась на розовое морозное зимнее небо и на город, окутанный то дымчатой мглой, то молочным туманом. Митька рассказал, что ему только что исполнилось семнадцать. У него была широкая старая железная кровать с жестким матрасом, набитым конским волосом, и белый пододеяльник с позвякивающими костяными пуговицами. Девушка осталась на ночь. Потом настали другие ночи и другие дни, похожие один на другой, наполненные суетой света и тени.

Старуха поставила на стол блюдо с гречневой кашей, миску с дымящимся жирным борщом, а мужчине протянула стакан сметаны и бутылку водки. Девушка пила чай, старуха тоже, мужчина вытер пот со лба, опрокинул стакан сметаны в рот и довольно рыгнул, в другой стакан он налил водки.

— Давайте выпьем за всех женщин мира. За мудрость старости, за разум сердца и красоту молодости, за вашу доброту и дружбу, моя старушка, и за прибрежного пескаря с серебристыми боками!

Выпив, мужчина закусил куском черного хлеба, смазанного сверху горчицей и посыпанного солью и перцем. Он вновь наполнил стакан и на мгновение поднялся:

— Многие поспешившие обогнать свое время соотечественники вынуждены дожидаться его в ужасном месте, так давайте же не будем спешить, а насладимся теплом друг друга и этим моментом.

Когда пришло время ехать, мужчина достал из кармана изящный китайский фонарь и банкноту в двадцать пять рублей и протянул их старухе. Та удовлетворенно кивнула и проводила их до двери. Мужчина и девушка шагнули из бурлящей, жаркой кухни в свежее морозное утро, которое тут же, словно розгами, хлестнуло по лицам путешественников колючим ветром.