Уверенно черен, без выдоха,

Гнетущ, как убийцы замах,

Мягко мне в душу прыгает

Страх.

Страх.

Страх.

Отчаянье в чаяньях мнимых.

В пылу смертельных побед

Вместо речей счастливых —

Бред.

Бред.

Бред.

Лиц нет. Лишь сутулые спины.

Ночные кошмары – весь день.

И вместо лица любимой —

Тень.

Тень.

Тень.

С колонн маяков зовущих —

Тусклый, несвежий свет.

Предвестник грядущих, ждущих

Бед.

Бед.

Бед…

– Оваций не надо, – сказал Ангел и под стук своих каблуков пошел к выходу со сцены. Снизу на него пристально смотрела Ольга.

– А по-моему, вы талантливый человек, – спокойно сказал мэр. Толмачев, посчитав это приказом, ожесточенно зааплодировал. Его поддержали два-три человека из обслуги. И еще Федор, не написавший в своей жизни ни одного стихотворения и искренне считавший, что любое творчество заслуживает аплодисментов.

Ангел обернулся и посмотрел в зал. Как будто пересчитывал хлопающих. Его лицо сейчас никому не казалось нежным и добрым. А может, это лишь привиделось Федору.

– Ну, как концерт? – подбежал к начальству Толмачев.

– Отлично, – сказал мэр.

– Наши обязательства остаются в силе, – добавила чиновница.

Уже садясь в персональную «Волгу», мэр сказал Толмачеву:

– А этому парнишке, конферансье, нужен психолог. Или даже психиатр. Займитесь, пожалуйста.

– Займемся, – заверил Николай Петрович. «Какой психиатр? Его посадят скорее, там и найдут психиатра. Если, конечно, еще до посадки не прикончат». Толмачев прекрасно отдавал отчет в том, с каким контингентом имеет дело.

Перед отбоем Федор услышал всхлипы и странные хлопки из спальни мальчиков. Он мотнулся туда.

Хорь сильно бил Ваську по щекам. Голова пацана болталась из стороны в сторону, но тот даже не пытался сбежать или сопротивляться.

Ангел считал удары.

– Прекратить, сволочь! – заорал Федор. Хорь посмотрел на Ангела, ожидая инструкций.

– Чем вы недовольны, Федор Сергеевич? – учтиво спросил Ангел. – Не понравился концерт?

– Отпусти пацана!

– Нельзя, – Хорь снова сильно ударил Ваську по лицу. – Он сфальшивил.

– Урою обоих, б…и! – теряя рассудок, просипел Федор. Если бы они не прекратили экзекуцию, он бы кинулся на них. Но они прекратили.

– Не понимаю, – задумчиво сказал Ангел. – Я всего лишь выполняю наше соглашение.

– Значит, так, ублюдок. Слушай сюда. – Теперь это был совсем другой Федор, чем десять минут назад. – Порядки здесь буду устанавливать я. Понятно излагаю?

– Понятно-то понятно, – протянул Ангел. Он внимательно наблюдал за собеседником и понял, что вспышка ярости прошла. – Да не много ли на себя берете?

– Нормально беру, Ангел. Я всегда беру на себя столько, сколько гарантированно вывезу. Ты меня понял?

– Я-то понял, – улыбнулся Ангел. – Да вот поймут ли другие… – Последнее слово он оставил за собой, но всем присутствующим, жадно ловившим каждое слово, стало ясно, что над абсолютной властью этого странного тирана впервые нависла конкретная опасность.

Ольга стояла в коридорчике, ни разу за время ссоры не заглянув в комнату. Она слышала каждое слово, живо представляя себе происходящее.

Ольга улыбалась. 

Потекла неспешная лагерная жизнь. Никаких экспромтов, никаких эксцессов. Во всем чувствовалась рука многоопытного шестнадцатилетнего руководителя.

Ангел сделал выводы и на рожон не лез, во всяком случае, открытых избиений заметно не было. Да ему и не нужно было прибегать к избиениям: авторитета и так хватало.