Долговязый не остановился. Пистолеты залаяли в их руках, как рассвирепевшие псы. После четвертого выстрела долговязый брюнет споткнулся и упал на асфальт. Он попытался встать, но снова упал. Полицейские опустили стволы и бросились к нему.

Между тем неподалеку от Иверских ворот происходило что-то невероятное. Толстяк остановился и широко раскинул руки, словно пытаясь обнять небо. Послышался шелест крыльев, и к толстяку стали слетаться воробьи. Их было много — десятки, потом сотни. Птичий вихрь яростно закружился вокруг толстяка. Туристы и прохожие замерли и, раскрыв рты, наблюдали невиданное зрелище.

Сквозь невообразимый шум сотен воробьиных крыльев послышался хрипловатый смех. И вдруг серый смерч распался — воробьи резко рванули в разные стороны, как осколки бомбы. Прошло несколько мгновений, и они уже исчезли, упорхнули, улетели туда, откуда появились. Лишь перья темными хлопьями оседали на асфальт.

Полицейские и многочисленные зеваки обескураженно уставились туда, где еще минуту назад стоял толстяк. По толпе пробежал легкий гул. Один из полицейских сглотнул слюну и хрипло спросил:

— Где он? Куда он подевался?

— Не знаю, — ответил другой и опустил пистолет, надобность в котором явно отпала.

Асфальт был усеян птичьими перьями. Чуть поодаль, возле водостока, валялись две воробьиные тушки, выглядящие так, словно их пропустили через центрифугу. И больше ничего. И тут толпа загалдела громче, словно все присутствующие разом проснулись от спячки и сбросили оцепенение. Засверкали вспышки фотоаппаратов.

Полицейский-сержант, стоящий ближе всего к месту исчезновения толстяка, судорожно сглотнул слюну и хрипло пробормотал:

— Чертовщина.

— Какая еще чертовщина? Сержант, ты в своем уме? — капитан полиции Лаврова сдвинула темные брови и пристально посмотрела на смутившегося сержанта.

— Анна Евгеньевна, я не знаю, как еще объяснить, — пробормотал он. — Там правда были птицы. Много птиц. Не знаю, откуда они взялись. А потом этот мужик просто исчез.

Капитану Лавровой было тридцать четыре года. Худощавая, довольно высокая. Каштановые волосы ее были коротко острижены. Одета она была в бежевый свитер и голубые джинсы. На симпатичном и строгом лице — минимум косметики.

— Так, — сухо проговорила Лаврова. — Сейчас же отправляйся к нашему штатному психологу. Скажи, что я направила. Расскажешь ей все, что рассказал мне. Понял меня, сержант?

— Так точно, товарищ капитан, — пробормотал он.

— Свободен.

Сержант поднялся со стула и вышел из кабинета. Капитан Лаврова несколько секунд сидела за столом, о чем-то размышляя, затем взяла мобильник, набрала номер и включила громкую связь.

Раздался гудок, потом второй, после чего бодрый мужской голос проговорил из динамика:

— Да, Анна!

— Сереж, — сказала Лаврова в трубку, — ты узнал, в какой больнице лежит второй участник происшествия?

— Да. Адрес больницы, номер палаты, фамилия лечащего врача. Хочешь, чтобы я съездил?

— Нет, я сама. У тебя и так дел невпроворот. Скинь мне инфу по эсэмэс.

— Как скажешь. Перед полканом потом тоже сама отчитаешься?

— Да.

— Спасибо, Анют. С меня бутылка коньяка.

Капитан Лаврова усмехнулась.

— Степанцов, ты же знаешь — я не пью коньяк. И не называй меня Анютой.

— Хорошо, прости.

— Жду эсэмэс.

Капитан Лаврова отключила связь и положила мобильник на стол.

Каждый врач, практикующий больше десяти лет, наверняка помнит хотя бы один случай, который с большим основанием можно назвать чудом.

Один из коллег заведующего хирургическим отделением Ивана Ивановича Загорского своими глазами видел, как человек встал с кушетки и пошел в туалет с куском арматуры, торчащим у него из головы. Другой лечил пациента, у которого легкие были сдавлены в лепешку. Пациент не только не задыхался, но и порывался позвонить жене и крыл врачей отборным матом, пока те вставляли ему дренаж.

У самого же Загорского подобных чудес в рабочей биографии не было. Вплоть до вчерашнего дня. И теперь Загорский испытывал крайнее волнение. Сидя в ординаторской за чашкой крепкого кофе и постукивая пальцами по столу, Иван Иванович размышлял… Случай экстраординарный и потянет как минимум на полновесную статью в «Медицинском вестнике». Это для начала, а потом… Потом, пожалуй, можно замахнуться и на диссертацию!

От приятных размышлений Загорского отвлек решительный женский голос:

— Иван Иванович!