«Почему ее, судя по всему, не пугает таящееся там зло?»

Элизабет заметила его внимание и прочла на его лице вопрос, но неверно поняла его.

— Я не намерена дать тебе уйти одному, кто-то должен прикрывать тебе спину. Особенно сейчас, когда у тебя нет руки.

Корца ответил ей благодарной улыбкой. Графиня нахмурилась.

— Смотри под ноги, Рун, а то укатишься вместе с камнем.

Он повернул голову. Монах вел их по узкой тропке к высокому путевому знаку, торчащему у берега. Это был постамент из серого гранита, покрытый льдом, высотой по грудь Руну.

Монах почтительным жестом смахнул снег с верхней грани столпа, обнажив вырезанную из камня чашу, точно такую же, как те, что были изображены на мозаике в Венеции. Как и у строений, и статуй в буддийском храме, основание этой каменной чаши без малейшего зазора переходило в верхнюю грань столпа, делая их единым целым.

Корца подумал, что если убрать снег от подножия вехи, то она, в свою очередь, тоже окажется частью горы.

Монах шагнул к Руну, взял у него шкатулку и повернул так, чтобы замок ее был обращен к сангвинисту.

— Камень Неба ждет тебя, — произнес монах, слегка поклонившись. — Ты должен поместить священный самоцвет на предназначенное ему место. В тот же миг, когда это сделают остальные.

Монах кивнул в сторону чаши.

Рун понял.

«Я должен положить Аква в это вместилище».

Протянув руку к шкатулке, он поддел замочек большим пальцем и откинул крышку. Корца почти ожидал увидеть, что в ларце пусто, что в последний миг эти монахи решили предать их. Но внутри на белом шелке лежал великолепный самоцвет. Он сиял синевой, точно ясное небо, — как будто самый идеальный день за все время существования мира был заключен в этом камне, дабы его можно было сохранить навеки.

Вздох благоговения сорвался с уст Руна.

Львенок подошел вплотную, оперся лапами на колено Корцы и задрал морду, так, чтобы тоже видеть камень. Элизабет просто скрестила руки на груди.

Рун аккуратно оттолкнул льва и коснулся пальцами самоцвета, с небывалой горечью ощущая свою недостойность.

«Как может подобная красота быть предназначена мне?»

И все же сангвинист не забыл о своем долге. Он взял камень, чувствуя, как святость самоцвета согревает его ладонь, запястье и распространяется вверх по руке. Когда это тепло достигло груди Руна, он почти ожидал, что его сердце забьется вновь. Но когда этого не произошло, он повернулся лицом к столпу и высеченной на его вершине чаше.

Через озеро Корца видел, что другие уже заняли свои места. Цао склонился к уху Эрин и что-то шептал ей — вероятно, те же указания, которые его собрат передал Руну.

Грейнджер смотрела на Корцу, и хотя она находилась в пятидесяти ярдах от него, он видел страх в чертах ее лица. Он понимал, о чем она тревожится, и тоже повернулся к источнику этой тревоги. Трио должно действовать одновременно, но оставалась последняя задача.

Рун взглянул на Джордана.

Сможет ли кровь этого человека очистить и воссоединить разбитый самоцвет?

11 часов 52 минуты

Джордан коснулся холодным острием кинжала своего запястья.

«Лучше бы это сработало...»

Подняв взгляд, он увидел, что от солнца осталась лишь огненно-алая корона, вырывающаяся по краям темного лунного диска. Блеск ранил глаза, и когда Стоун вновь посмотрел на клинок, прижатый к запястью, то ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сфокусировать зрение. К этому моменту тень луны уже накрыла долину, сделав снег светло-красным, а лед на озере еще более черным, похожим на окаменевшие капли Люциферовой крови.

«Озеро — словно дыра в ткани этого мира».

Это зрелище леденило кровь Джордана своей неестественностью, неправильностью.

Зная, что нужно делать, он плотно прижал кончик клинка к своему запястью и рванул в сторону резким движением. На коже широкой алой чертой показалась кровь. Стоун вложил нож в ножны и достал половинки зеленого камня, подав одну из них монаху, сопровождавшему его. Второй осколок Джордан оставил у себя и подставил под разрезанное запястье, поймав первую же скатившуюся каплю в полую сердцевину самоцвета.

Он приготовился к какой-нибудь жуткой реакции, но ни¬ чего не произошло, и он продолжил заполнять кровью полость в камне. Когда кровь перелилась через край, Стоун отдал эту половинку монаху, забрал у него вторую и повторил с ней то же самое.

Ни ослепительной вспышки света, ни торжественной песни.

Джордан взглянул на монаха, ища помощи, но тот, казалось, был так же растерян — и испуган.

«Остается лишь одно...»

Отбросив страх, Джордан взял в руки обе половинки. Расплескивая кровь по граням самоцвета, он сложил два осколка воедино.