Сангвинисты, стоящие позади Руна, читали молитвы. Если она попытается сбежать, они убьют ее, — а если она умрет, то вскоре умрет и Томми. Единственный ее шанс спасти жизнь мальчика и свою собственную лежал на этом огненном пути.

— У меня достаточно веры, — сказала она Руну, и это была правда. Только это была не та вера, которой он ждал от нее. Элизабет верила в себя, в свою способность пережить это и спасти Томми.

— Если ты не веришь... — предупредил Рун, — если ты не веришь в то, что Христос может спасти твою проклятую душу, то первый же глоток Его Крови умертвит тебя. Так было всегда.

Так ли?

Распутин был отлучен от Церкви, и все же Элизабет своими глазами видела, что он остался жив вне церковной благодати. Равным образом тот немецкий монах, брат Леопольд, в течение пятидесяти лет предавал Церковь, однако он бессчетное число раз пил освященное вино, и оно не сожгло его.

Быть может, вера монаха в свою цель, в то, чему он служил, поддерживала его?

Элизабет надеялась, что это так. Ради себя самой и ради Томми. Она должна верить, что есть другие пути к спасению через эту святую Кровь. Хотя ее сердце и далеко от чистоты, но стремление помочь Томми было достаточно благородной целью.

«Но если я ошибаюсь...»

Она дотронулась кончиком пальца до обнаженного запястья Руна.

— Я хочу, чтобы именно ты дал мне это вино. И никто другой.

«Если я умру, то пусть я умру от руки того, кто любит меня».

Рун сглотнул, лицо его потемнело от страха, но он не отверг ее просьбу.

— Твое сердце должно быть чисто, — продолжал наставлять Корца. — Ты должна прийти к Нему с любовью и открытой душой. Сможешь ли ты сделать это?

— Увидим, — сказала она, уклоняясь от прямого ответа на его вопрос.

Руну пришлось удовлетвориться этим, но он по-прежнему колебался. Он указал на серебряную причастную чашу, покоящуюся на алтаре. От чаши исходил резкий запах вина, пробивавшийся сквозь аромат ладана. Было трудно постичь, что такое простое вещество, продукт брожения виноградного сока, может таить в себе секрет жизни. Или в то, что оно может уничтожить ее заново обретенную бессмертную мощь — и само ее существование.

Рун встал у алтаря лицом к Элизабет.

— Сначала ты должна публично покаяться в своих грехах — во всех своих грехах. После этого ты сможешь причаститься Его Святой Крови.

Не имея иного выбора, графиня перечисляла один грех за другим, видя, как каждый из них тяжким бременем ложится на плечи Руна, как он принимает на себя вину за ее деяния. Сангвинист выслушивал ее признания, и она видела боль и сожаление в его глазах. И если бы могла, то, несмотря ни на что, избавила бы его от этой муки.

К тому времени как Элизабет завершила свою исповедь, у нее пересохло в горле. Это заняло не один час. Чувства стрироя подсказывали ей, что рассвет уже близится.

— Это всё? — спросил Рун.

— Разве этого не достаточно?

Он повернулся, взял с алтаря серебряный потир и воздел его над головой, читая молитвы, необходимые для преображения вина в Кровь Христову.

И все это время Элизабет вопрошала себя: действительно ли она боялась того, что это ее последние мгновения? Того, что она вот-вот может сгореть и рассыпаться пеплом по чистому каменному полу? И нашла лишь один ответ.

Будь что будет.

Она опустилась на колени перед Руном.Тот склонился и поднес к ее губам серебряную чашу.

18 марта, 05 часов 41 минута

по центральноевропейскому времени

Венеция, Италия

Джордан размял затекшую спину. Он так и уснул, развалившись на одной из деревянных скамей в базилике. Теперь, поднявшись на ноги, сержант энергично наклонился сперва в одну сторону, потом в другую, чтобы вернуть нормальную циркуляцию крови. Затем наклонился и стал массировать сведенную лодыжку.

«Я могу чудесным образом исцелиться от смертельной раны, но не могу избавиться от судороги».

Он направился к Эрин, которая поодаль рассматривала какое-то произведение искусства, украшавшее базилику. Рядом с ней стоял Христиан — он составлял им компанию во время этого долгого ночного бдения, когда все они ждали каких-либо известий об Элизабет. Видя, как устало поникли плечи Эрин, как припухли и покраснели ее глаза, Джордан усомнился, что она улучила хотя бы несколько минут сна.

Христиан мог бы присоединиться к своим собратьям-сангвинистам и принять участие в обряде, но он остался здесь: то ли для того, чтобы оберегать их от какой-либо опасности, то ли чтобы не дать им вмешаться в то, что происходит внутри. А может быть, он так же, как Рун, не желал видеть, как графиня сгорит дотла от глотка освященного вина.