— Один Синап держится! Хвала Синапу! О нем в государевой грамоте ни слова!

— Султан еще сделает его визирем, вот увидите!

— Кто знает, где будет торчать его голова?

— Тсс!..

«Все эти разбойники, вместе с их начальниками, — продолжал глашатай, — покорились, сдались и записались в реестры нашего ведомства в качестве жандармов, которые честно и аккуратно будут исправлять свою полицейскую службу. Главная часть этого кровавого самоуправства уничтожена. Сие высочайшее повеление румелийского дивана написано и препровождается вам, дабы вы дали ему широчайшую огласку среди населения и райи, живущих в этих краях».

— А! — воскликнул низенький плотный мужчина, слезая с прилавка пекарни, — кончил, наконец, осел!

— А ты, кир [28] Костаки, веришь этим небылицам?

— Пустые слова! Вздор!

Кир Костаки нагнулся и с хитрой улыбкой сказал своему соседу:

— Коль найдутся дураки, пусть верят!

Толпа стала расходиться; она была недовольна, хотя события живо задели ее: вот уже несколько лет, с той поры, как начались бунты, базары замерли, торговли никакой, дела не ладятся, государство трясется, как от незримой страшной бури. Султан Селим, дай ему аллах жизни и здоровья, не знает, с чего начать, чтобы водворить в своем государстве мир и порядок. Толпа была недовольна еще и тем, что в этих сообщениях всегда была изрядная доля бахвальства. Может быть, некоторые из главарей разбиты или покорились; но ясно было, что голод и нищета, как неисчерпаемый источник, дают мятежу новые силы.

Двое ссорились.

Бранясь, они громко кричали, и один сказал:

— Эй, заптий-эфенди, вон этот вот хвалит бунтовщиков!

— Я? Нет, это ты их расхваливаешь, шелудивый пес, — кто ж не знает, что ты за Синапа? Не ты ли отправил ему в позапрошлом году два вьюка гвоздей?

— А ты, мерзкая тварь, сколько золотых взял у Хасана Кьойли Исмаила из Конуша? А кто этот Хасан Кьойли Исмаил? Главный бунтовщик!

— Да я тебе голову разобью!

— Я таких силачей в карман себе кладу!

Тут вмешались посторонние:

— Пошли, пошли, оба вы одного поля ягоды, будет вам!

Заптий слушал и не обращал внимания. Он апатично смотрел, как расходилась толпа и улица медленно пустела. Люди возвращались в свои приземистые темные домишки, и на низкие кровли легла прежняя душная тишина.

Вдоль Джендем-тепе по дороге к Дермендере двигался одинокий путник с двумя лошадьми, привязанными одна за другою и навьюченными товаром; путник был пожилой, высокого роста, ахрянин, из тех, о которых обычно говорят: «дингил-ахмак» — «дуралей-верзила»; шел он медленно, держа повод передней лошади и шлепая босыми ногами по мягкой и липкой пыли.

У заставы он остановился: у ворот поджидали два заптия, желавшие проверить товар.

— Амуджа [29] , что везешь? — спросил один из заптиев.

— Смотрите, эфенди: луковое семя. Мы, ахряне, этим и живем.

Действительно, мешки на конях были набиты луком, это было видно.

— А табак есть? — спросил другой заптий.

— Найдется, по слову аллаха.

И он протянул обоим блюстителям порядка связку нерезаного табаку, сказал «на здоровье» и пошел, не дожидаясь разрешения. Ему встречались пешеходы, возчики, здоровались:

— Бог в помощь, амуджа! Что слышно в горах?

— Все тихо и мирно, — отвечал тот и продолжал свой путь.

Закурив папиросу, говорили:

— В час добрый, амуджа!

Над равниной висел легкий вечерний туман. Справа темнели ивы над Марицей, и спокойные воды реки стояли, как скованные, в зеленых берегах.

В садах, на огородах работали люди, молчаливые, согнувшиеся. Не слышно было ни песен, ни смеху; только время от времени голос надсмотрщика, заметившего какой-нибудь беспорядок, пронизывал тишину и долго дребезжал над полем.

К вечеру путник достиг подошвы Родопов и утонул в зеленом царстве сосновых лесов. Он шел всю ночь, и лишь поздно вечером следующего дня перед ним вдали открылось могучее и спокойно дремлющее тело Машергидика.

Человек присел отдохнуть. До сих пор он шел по вражьей земле; теперь он был у себя дома, свободный как птица, как ястреб в лесу. Довольный, что благополучно миновал волчьи ямы властей, он вздохнул полной грудью и запел вполголоса:

Человек пел, и голос его отдавался глухим эхом в лесу и в ущельях, где быстрые вспененные потоки вели под зелеными сводами свою неумолчную речь.

Подальше от людей-волков, от хищных властителей, бросающих рабам кроху надежды, как собаке кость...

Песнь ускользала в лесные чащи, а человек спешил вперед. Вот она, славная Чечь, свободная земля, где нет ни низамов [30] , ни лютых жандармов, ни сердарей [31] , где каждый сам себе хозяин, сам себе голова.