— Пропустите нас к Жозефу Бантару! Где Жозеф Бантар?

— В чем дело? — осведомился сержант.

— Мы поймали шпиона, — решительно сказал Кри-Кри.

— Эге, — сказал сержант, — я вижу, ты кричишь недаром?. Случай серьезный. Но Жозефа Бантара вызвали по важному делу: на Бельвильском бульваре случилось несчастье — версальские мерзавцы подожгли фабрику амуниции.

— Как? Опять?! — загудели в толпе. — Это дело рук тех же негодяев, которые взорвали пороховую фабрику на улице Рапп.

— Как же быть? — растерялся Кри-Кри.

— Довольно с меня этой комедии! — закричал «художник» так, что его короткая шея побагровела. — Отпустите меня и проваливайте к чорту!

— Э, нет, гражданин, не торопись, — услышал Кри-Кри чей-то голос и, к своему удовольствию, увидел молодого военного, подошедшего к сержанту.

— Гражданин сержант, разрешите мне доставить пойманного к Жозефу Бантару, — сказал военный. — Мы найдем его у фабрики. Взрывы уже прекратились, и Бантар руководит там тушением пожара.

— Отправляйся, Этьен, — согласился сержант. — Время сейчас такое, что нужно быть осторожными. — И он подозрительно осмотрел «художника» с головы до ног.

Кри-Кри обрадовался, получив в лице Этьена неожиданного союзника и помощника.

По дороге к Бельвильскому бульвару от встречных прохожих, возвращавшихся с пожарища, они узнали, что пожар произошел совершенно неожиданно, в то время, когда фабрика работала полным ходом.

Пожар почти прекратился. Жертвы еще не подсчитаны, но называли человек сорок убитых и столько же раненых. Последствия пожара были бы еще ужаснее, если бы не распорядительность Жозефа Бантара, который руководил работами по тушению пожара, разборке горящих корпусов и помощи пострадавшим.

Сердце Кри-Кри наполнилось гордостью: это его дядя, простой переплетчик, так отличился!

Ему очень хотелось рассказать своему новому другу Этьену о том, что Бантар его близкий родственник, но он не решился.

Этьен, желая сделать приятное Кри-Кри, вынул из кармана пакетик с папиросами, закурил и предложил мальчику.

Кри-Кри покраснел от удовольствия и взял папиросу. Ему не нравилось курение. Подбирая недокуренные папиросы посетителей, он много раз пробовал затягиваться, но каждый раз бросал, недоумевая, что хорошего находят люди в этом неприятном занятии.

На этот раз он мужественно терпел невкусную горечь папиросы, чтобы показать себя достойным товарищем Этьена.

«Художник» тоже вытащил из кармана серебряный портсигар и протянул его Этьену:

— Пожалуйста!

— Благодарю, у меня свои, — ответил Этьен, недоверчиво оглядывая «художника».

— Напрасно. Мои лучше. Слушайте, — развязно продолжал он, — вы, кажется, всерьез подозреваете меня? Давайте объяснимся. Не будем терять времени — оно дорого и для вас и для меня. Я художник. Я срисовывал не баррикаду, как это показалось мальчику, а дом…

— Какой дом? — иронически спросил Этьен. Он шел нога в ногу с «художником», а сзади, в затылок, следовал Кри-Кри.

— Ну, если уж пошло на откровенность, дом, в котором живет моя невеста. Что ж тут особенного? Можно ведь человеку иногда быть немного сентиментальным… Видите ли… я художник…

— Художник? — переспросил Этьен.

— Моя фамилия — Анрио. Я художник по призванию, коммерсант по нужде, — вздохнул человек с блокнотом, и на мгновенье Кри-Кри поверил в его искренность.

Пытаясь вызвать расположение мальчика, незнакомец продолжал:

— Я должен сказать правду, что восхищен бдительностью и упорством мальчугана, хотя они и неудачно направлены. Я уверен, что Коммуна не погибнет, пока она будет глядеть такими зоркими глазами, — и он кивнул головой в сторону Кри-Кри.

Этьен переглянулся с мальчиком и не поддержал дальнейшего разговора.

Кри-Кри изредка бросал взгляд в сторону Этьена. Ему очень нравился этот высокий сухощавый молодой человек, который, видимо, разделял его отношение к «художнику».

У Этьена были свои основания для недоверия к Анрио.

Этьен Барра был провинциал и только недавно прибыл в Париж из Марселя.

Из французских городов, последовавших примеру Парижа, Марсель был единственным, где Коммуна продержалась почти две недели. В Лионе, Бордо, Сент-Этьене и Тулузе революционные вспышки были подавлены через два-три дня после провозглашения народом Коммуны.

В провинцию, которую версальская и прусская блокада отрезали от Парижа, вести из этого революционного города доходили в искаженном виде, через версальские газеты и прокламации Тьера; а деревня все еще находилась во власти монархических влияний и с недоверием и опаской относилась к городу.