– Едва ли. Дом не был заперт, – коротко ответил я.

– Но это же серьезное происшествие! Вы позвонили в полицию? – настаивал хозяин дома.

– Нет. Ведь ничего не пропало.

– Ну разве это не загадочно? – вставила Майра.

Мне пришло в голову, что еще загадочнее было поведение четы Лисонов: жить в самом центре сплетен Шарлоттестауна и ничего не слышать о таком неординарном событии. Но как только Кевин стал выяснять, когда именно это случилось, я понял, что он в тот момент был в Дублине.

– Кевин постоянно разъезжает по стране, – заметила Майра.

– Может быть, шпион… – начал я небрежным тоном. Лицо Кевина стало непроницаемым. – …шпион ирландской цензуры, решивший выяснить, не пишу ли я порнографический роман, – закончил я легкомысленно.

– Да что вы, мистер Эйр! Да разве вы на это способны! Такой милый молодой человек!

Майра Лисон была совершенно шокирована.

Через минуту она пустилась в красноречивые рассуждения о чистоте ирландской культуры, традициях древней литературы Ирландии, возрождении национального языка и прочем в том же духе. Назывались имена бардов – О'Бруадер, О'Ратейл, Раферти, О'Каролан, Мерримен. По ее манере разговора я понял, что прежде она наверняка была школьной учительницей, и неплохой. Мне пришлось признать, что мое мнение о ней как об обычной, не слишком образованной и склонной к снобизму даме было ошибочным. Кевин слушал жену, надувшись от гордости. Было бы жестоко объяснять, что ирландский язык в наши дни – тупик для литературы. Тут не место вспоминать некоего политического деятеля, ораторствовавшего на предвыборном митинге: «Ирландская культура ничем не обязана Византии. Ирландская культура ничем не обязана Греции или Риму. Ирландская культура ничем не обязана Великобритании (шквал аплодисментов). Ирландская культура словно непорочная лилия, одиноко цветущая в грязи». (Голос из зала: «Из которой вы вылезли, мистер!») Я удовольствовался лекцией об англо-ирландской литературе от Свифта до Йитса, являющейся величайшей гордостью страны. Мы немного подискутировали о Томе Муре, которого Майра считала извратителем народных мотивов. Я принял это заявление близко к сердцу, ведь я вырос на ирландских песнях. И тут хозяйка выудила внушительный нотный альбом и уселась за пианино аккомпанировать мне. В те дни я много пел. Звуковое сопровождение Майры было не очень гибкими, а обработки Мура выглядели до абсурдности витиевато.

– У вас красивый голос, – произнесла Майра после первой песни.

– Прошу вас, продолжайте, – попросил Кевин. – У вас прекрасно получается!

Но самое сильное впечатление этим вечером на меня произвела картина, которую я увидел, случайно глянув в окно, когда напевал «Она далеко от родной земли»: кучка ребятишек в ночных рубашках, молча и восхищенно смотревших на меня. Последние лучи заходящего солнца превратили волосы малышей в сияющие нимбы…

Моя память запечатлела все детали с такой четкостью из-за событий, последовавших за этим ужином. Мне не удается восстановить, сколько дней спустя это случилось, и я не уверен, было ли это впервые. Поросшая травой намывная коса надолго стала нашим с Гарриет местом любовных свиданий.

В полночь, когда полумесяц ласкают раскачивающиеся ветви деревьев, я жду ее там, дрожа от возбуждения и страха. Я вижу стройную фигуру моей возлюбленной, словно привидение движущуюся ко мне через рощицу. На ней лишь длинная белая ночная рубашка. Мы бросаемся в объятия друг друга. Я невнятно что-то бормочу о Фларри. Гарри отвечает, что муж напился и спит, как бревно. В лунном свете черты ее лица смягчались, она казалась сверхъестественно красивой. Я снимаю с нее ночную рубашку, потом свою одежду. Мы опускаемся на колени, наши тела соприкасаются – два белых призрака у могилы, мы смотрим друг другу в глаза. Я хочу, чтобы этот миг длился вечно. Но красавица нетерпелива: она притягивает меня к себе, и я опускаюсь поверх нее, расслабленно лежащей на траве.

Скалы Лиссауна жадно пьют струящуюся воду. От нее поднимается легкий туман, а во мне вскипает любовь. Или это пряди тумана мерцают у меня перед глазами? Или все это существует только в моих воспоминаниях? Горячая волна желания опрокидывается слишком скоро. На ее ресницах хрустально переливаются слезы, и она тихонько всхлипывает.

Тогда я вхожу в нее снова. Женщина словно бы пассивна, но ее тягучие движения сливаются с моим ритмом. Будто плывешь в нектаре. Груди поднимаются и опадают, словно волны. Вот теперь ее руки оплетают меня все сильнее, цепко, словно гирлянды белых вьюнов. Наконец я слышу напряженный стон – она никогда не вскрикивала громко, занимаясь любовью, – и чувствую, как ее тело тает, расслабляясь.

Мы лежим молча и неподвижно, бок о бок. Два зверя, ненадолго забывшие о беспощадном времени и страхе перед охотниками. Потом Гарриет наклоняется надо мной, и я совсем близко вижу ее соски, подобные закрывшимся на ночь бутонам. Она лениво целует меня, бормочет «доброй ночи», накидывает ночную рубашку и убегает.

Перечитывая написанное, я чуть было не вычеркнул последний абзац. Грубая простота плотского соития со временем стерлась, оставив лишь терпкость двух месяцев близости, проступающую сквозь вуаль лунной пыли. Но тогда я не знал, что так случится. Я писал эти строки, превратившись в того самого юного романтика, о котором повествую. Нечестно судить его глазами человека, лишившегося иллюзий. В конце концов, я не пишу учебника о сексуальных отношениях в Западной Ирландии. Возможно, я нарушил первое правило писателя – не влюбляться в своих героев. Но ведь я был влюблен в Гарриет! А в самого себя? Да! Любовь соединяла нас в одно целое.

А что она думала обо мне? Бог знает. Эта удивительная женщина сочетала в себе грубость и изящество. Изящные запястья, уши, щиколотки, грубые плечи и ягодицы, на ощупь твердые, как отполированный мрамор. До абсурдности утонченное поглощение пищи и грязные выражения, слетавшее с ее языка; неуклюжие подразнивания и трогательное простодушие.

– Я так долго была чиста, пока ты не появился, – однажды произнесла моя возлюбленная.

– Чиста? – удивился я.

– Ты понимаешь, о чем я говорю. – Она слегка покраснела.

Я понимал. Но Гарриет воспользовалась таким необычным словом! Я не знал, можно ли верить ее признанию, ведь она неоднократно намекала на ухаживания не только Кевина, но и других мужчин. Возможно, эти намеки должны были лишь возбудить во мне ревность.

Не сомневаюсь, сегодня подобную женщину назвали бы нимфоманкой. Она была ненасытна. Однако в моменты близости жена Фларри никогда не пользовалась обычными уловками опытной женщины, чтобы возбудить меня. Никакой бесстыдной эротической болтовни. Ее желание было непритворным и простым, как у животного.