В одном отношении сыновья были Джорджу Понтифику весьма ко двору. Я имею в виду то, что он натравливал их друг на друга. Карманных денег он им давал мало, и при этом внушал Теобальду, что нужды старшего брата обладают естественным приоритетом, а Джону — что вынужден кормить слишком много ртов; при этом он с полной серьёзностью заявлял, что несёт такие огромные расходы, что после его смерти делить будет почти нечего. Его не волновало, что сыновья могли откровенничать друг с другом — лишь бы не в его присутствии. Теобальд никогда не жаловался на отца, даже за глаза. В детстве и потом в Кембридже я знавал его настолько близко, насколько он вообще подпускал к себе, и он очень редко упоминал имя отца, даже пока тот был жив, а после — при мне ни разу. В школе его недолюбливали, хотя и не так активно, как его брата: такие вялые, унылые, нежизнерадостные типы популярностью не пользуются.

Он ещё не вылез из пелёнок, а было уже решено, что он пойдёт по духовной линии. Это выглядело бы очень пристойно: мистеру Понтифику, издателю религиозной литературы, сам Бог велел посвятить церкви хотя бы одного из своих сыновей; оно и для бизнеса может быть полезно — привлечёт к фирме новых покупателей или заказчиков, или, по крайней мере, поможет удержать уже существующих; кроме того, мистер Понтифик пользовался — более или менее — расположением кое-кого из епископов и церковных сановников и смел надеяться на некоторую протекцию для своего сына. С самого раннего детства мальчику неустанно напоминали о его будущей судьбе, которая, с его молчаливого согласия, считалась делом практически решённым. Впрочем, известная видимость свободы выбора всё же соблюдалась. Мистер Понтифик говаривал, что мальчик имеет право выбирать, что он, отец, слишком уважает справедливость, чтобы не желать сыну всех благ, какие тот только может извлечь из этого своего права. Это был бы непереносимый кошмар, восклицал он, принуждать кого бы то ни было к делу, которое ему не по душе. О, он далёк от того, чтобы оказывать давление на своего ребёнка в отношении рода занятий вообще и, в особенности, когда речь идёт о таком святом призвании, как служение церкви. Он охотно пускался в такие речи, когда в доме были гости и когда мальчик при этом присутствовал. Он говорил так мудро, так красноречиво, что слушатели начинали видеть в нём прямо-таки образец благонамеренности. Он говорил с таким жаром, его румяные подбородки и лысая голова источали такую благожелательность, что не заразиться его речами бывало нелегко. Помнится, двое-трое из отцов живших по соседству семейств предоставили своим сыновьям абсолютную свободу в выборе профессии, и я не поручусь, что им не пришлось впоследствии сильно об этом пожалеть. Гости, наблюдая застенчивую молчаливость Теобальда и его полную безучастность к столь щедрому проявляемому уважению его воли и желаний, отмечали про себя, что этот парень вряд ли когда-нибудь сравнится с отцом, и записывали его в разряд недотёп, которым отнюдь не помешало бы иметь в себе побольше жизни и с большим умом распоряжаться выпадающими на их долю преимуществами.

Никто не был так твёрдо убеждён в праведности этой затеи, как сам юноша; молчать же его заставляло ощущение внутреннего беспокойства, которое, однако, было так глубоко, так упорно не желало оставить его хоть на минуту, что он уже не мог до конца его осознать и разобраться в своих чувствах. Он боялся той мрачной тени, что набегала на лицо отца при малейшем проявлении непослушания. Юноша более сильный не стал бы принимать au serieuх [36] расточаемые отцом страшные угрозы и грубые насмешки, но Теобальд не был сильным юношей и признавал за отцом — справедливо уж или нет — способность без колебаний привести свои угрозы в исполнение. Непослушание пока что ни разу не принесло ему желаемого результата, как, впрочем, и послушание, за вычетом случаев, когда то, чего желал он, почему-либо в точности совпадало с тем, чего желал для него отец. Если когда-то он и пестовал какие-то идеи о сопротивлении, то теперь их не осталось вовсе, и энергия сопротивляться, за недостатком применения, истощилась настолько, что и воля к нему вряд ли ещё теплилась; единственное, что оставалось в нём, было тупое безразличие осла, с обеих сторон сдавленного поклажей. Может, и были у него какие-то смутно осознаваемые идеалы, не имеющие ничего общего с реальностью, скажем, он мог временами видеть себя солдатом или матросом в далёких, чуждых странах или даже помощником фермера на холмистых просторах, но в нём не было ничего, что позволяло бы надеяться хоть на малейшую возможность осуществления этих грёз; так и плыл он, влекомый потоком, — медленным и, боюсь, мутным.

Мне думается, что за те нездоровые отношения, что складываются ныне между родителями и детьми, в большой мере ответственен церковный катехизис [37] . Этот труд писался исключительно с родительских позиций; составитель ни разу не призвал на помощь детей; сам он явно не был юн, и я бы не сказал, что эта книга вообще написана человеком, любящим детей, несмотря на слова «дитя моё», которые, если я правильно помню, были когда-то вложены в уста катехизатора и, если вслушаться, несут в себе некий грубый призвук. Общее впечатление, которое остаётся в умах юных существ, таково, что греховность их рождения далеко не до конца смывается крещением, и что само то обстоятельство, что ты юн, несёт в себе нечто, более или менее отчётливо отдающее грехом.

Если бы когда-нибудь понадобилось новое издание этой книги, я бы внёс в неё пару слов, упирающих на обязанность человека всячески искать в жизни разумных удовольствий и избегать всяческих страданий, когда их можно избежать с честью. Я хотел бы, чтобы детей учили никогда не говорить, будто им нравится то, что на самом деле не нравится, просто потому, что некие другие люди говорят, что это нравится им. Я хотел бы, чтобы детей учили тому, как глупо говорить, что веришь в то-то и то-то, когда ничего в этом не понимаешь. Если бы стали возражать, что катехизис от этого сделается слишком длинным, я бы предложил вырезать замечания, касающиеся таинств и нашего долга по отношению к ближним. Вместо раздела, начинающегося словами «Я желаю, чтобы Господь Бог мой, Отец наш небесный», я бы… впрочем, мне, пожалуй, лучше вернуться к Теобальду, а переделкой катехизиса пусть займётся кто-нибудь более достойный.

Мистер Понтифик твёрдо решил, что прежде чем сделаться священником, его сын должен стать стипендиатом научного фонда какого-нибудь колледжа [38] . Это бы сразу решило вопрос об его содержании, обеспечив ему необходимый доход на случай, если бы этого не удалось ни одному из церковных знакомых его отца. В школе он учился довольно хорошо — как раз достаточно для того, чтобы можно было надеяться на такую возможность, — и по окончании его отправили в один из небольших колледжей Кембриджа [39] , где к нему немедленно приставили лучшего частного репетитора, какого только можно было сыскать. За год или два до выпуска ввели новую экзаменационную систему, благодаря чему шансы Теобальда стать стипендиатом повысились, ибо его способности, какие уж они ни были, были скорее классического гуманитарного, чем математического или естественнонаучного свойства, а новая система в большей мере, чем старая, поощряла именно гуманитарные науки.

Теобальду хватило ума понять, что если он серьёзно поработает, у него появится шанс обрести независимость; к тому же идея сделаться стипендиатом ему импонировала. Итак, он налёг на учёбу и в конце концов получил степень бакалавра, после чего членство в фонде стало вещью весьма вероятной и даже просто вопросом времени. Некоторое время мистер Понтифик-старший был по-настоящему доволен и сказал сыну, что подарит ему собрание сочинений любого классика по выбору. Молодой человек выбрал Бэкона, и Бэкон, соответственно, появился на его полке в десяти изящно переплетённых томах. Впрочем, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что куплены они были из вторых рук.

Итак, степень получена; теперь на очереди было рукоположение, о котором Теобальд до поры не вспоминал, приняв его как должное, имеющее когда-нибудь произойти само по себе. Но вот теперь оно имело произойти на самом деле, оно заявляло о себе, оно кричало, что вот-вот нагрянет, через какие-то пару месяцев; и это его изрядно пугало: ведь после того, как оно произойдёт, пути назад уже не будет. В близкой перспективе рукоположение нравилось ему не более, чем в дальней, и он даже предпринял робкие попытки спастись бегством, что видно из приведённой ниже переписки, которую его сын Эрнест обнаружил в отцовских бумагах. Письма написаны выцветшими чернилами на бумаге с золотым обрезом и аккуратно перевязаны ленточкой без какой-либо записки или пометки. Я не изменил в них ни слова. Вот они: