И это даже притом, что ваша жена — такая славная женщина, что вы до сих пор от неё не устали, и что здоровье её не расшатано настолько, чтобы из сочувствия не расшаталось и ваше; даже притом, что ваши дети бодры, энергичны, милы и здравомыслящи. Я знаю множество стариков и старух, почитаемых за людей нравственных, а живущих при этом с давно уже нелюбимыми супругами, или имеющих безобразных и несносных дочерей, которым так никогда и не сумели найти женихов, дочерей, которых они не выносят и которые втайне не выносят их, или сыновей, чья глупость или мотовство постоянно укорачивают им жизнь. Устраивать такое самому себе — это нравственно? Надо, чтобы кто-нибудь сделал в сфере нравственности что-нибудь подобное тому, за что воздают славу этому старому Пекснифу [44] Бэкону [45] в сфере науки.

Вернёмся, однако, к мистеру и миссис Оллеби. Миссис Оллеби говорила о замужестве двух своих дочерей так, как будто это было самым простым делом на свете. Она говорила так потому, что так говорили другие матери замужних дочерей, но в глубине души она и понятия не имела, как ей это удалось, да и, собственно, ей ли это удалось. Сначала был некий молодой человек, в отношении которого она пыталась применить известные манёвры, — то есть она без конца прокручивала их в голове, а применить на деле так и не сумела. Шла неделя за неделей в водовороте надежд и страхов, и маленьких хитростей, оказывавшихся чаще всего химерами, и вдруг как-то так получилось, что молодой человек оказался у ног её дочери, связанный по рукам и ногам и со стрелой в сердце. Всё это выглядело в её глазах какой-то невероятной случайностью, надежды на повторение которой было мало, а то и не было вовсе. Но она таки повторила это ещё раз, и повторила бы при случае ещё пять раз. Это было ужасно; нет-нет, уж лучше три раза отсидеть в тюрьме, чем выдать замуж одну дочь, такое это мучение!

Но ведь ничего другого ей не оставалось, и бедная миссис Оллеби не взирала ни на одного молодого человека без задней мысли сделать его своим зятем. Папы и мамы иногда спрашивают молодых людей, благородны ли их намерения в отношении их дочерей. Я полагаю, молодым людям следует время от времени спрашивать пап и мам, благородны ли их намерения, прежде чем принимать приглашение в дом, где есть незамужние дочери.

— Я не могу себе позволить викария, дорогая, — сказал жене мистер Оллеби, когда они в очередной раз обсуждали, что делать дальше. — Лучше пригласить какого-нибудь молодого человека, чтобы приходил по воскресеньям и помогал мне. На это достаточно гинеи в неделю, и к тому же мы можем прикидывать и выбирать, пока не найдём подходящего.

На том и порешили: поскольку здоровье мистера Оллеби уже не то, ему необходима помощь в исполнении его воскресных обязанностей.

У миссис Оллеби была закадычная подруга — некая миссис Кауи, жена прославленного профессора Кауи [46] . Это была женщина так называемого духовного склада души, полноватая, с проклёвывающейся бородой и обширными знакомствами в среде старшекурсников, в частности, тех, кто был склонен принять участие в крупном евангелическом движении, переживавшем в ту пору свой расцвет. Раз в две недели она устраивала вечера, где одним из угощений была молитва. Она не только была женщиной духовного склада души, но и одновременно, как восклицала порой восторженная миссис Оллеби, в высшей степени бывалой женщиной, с огромным запасом крепкого мужского здравомыслия. У неё тоже были дочери, но с ними, как она любила пожаловаться миссис Оллеби, ей не так повезло в жизни, как той, ибо все они одна за другой повыходили замуж, и её старость была бы совсем одинокой, не будь с нею её профессора.

Само собой разумеется, миссис Кауи знала весь контингент неженатого духовенства в Кембридже, и кто же другой, как не она, мог помочь миссис Оллеби найти приемлемого помощника для её мужа; итак, одним ноябрьским утром 1825 года последняя из названных дам, согласно договорённости, подкатила к дому первой, чтобы вместе провести вторую половину дня после раннего обеда. Отобедавши, дамы уединились и приступили к повестке дня. Как они ходили вокруг да около, как видели друг друга насквозь, с какой лояльностью притворялись, что не видят друг друга насквозь, с каким лёгким заигрыванием вели разговор, обсуждая духовную пригодность того или иного дьякона, а потом, когда с его духовной пригодностью было покончено, и другие «за» и «против» его кандидатуры — всё это я должен оставить воображению читателя. Миссис Кауи так привыкла плести интриги для самой себя, что она готова была скорей плести их для кого угодно другого, чем не плести совсем. Многие матери обращались к ней в минуту нужды, и если только они были женщинами духовного склада души, миссис Кауи никогда им не отказывала и делала для них всё, что было в её силах; и если брак молодого бакалавра не совершался на небесах, то по мере сил и со всем старанием его совершали в гостиной миссис Кауи. В данном случае исчерпывающему обсуждению подверглись все университетские дьяконы, в ком сверкала хоть искра надежды, после чего миссис Кауи объявила, что наш приятель Теобальд — это самое, пожалуй, лучшее, на что она нынче способна.

— Не могу сказать, милочка, чтобы он был таким уж обворожительным молодым человеком, — заявила миссис Кауи, — и к тому же он всего лишь второй сын [47] , но он же стипендиат, и потом, даже и второму сыну такого человека как мистер Понтифик, издатель, должно достаться кое-что очень приличное.

— Да-да, милочка, — поддакнула миссис Оллеби, — именно такое и создаётся впечатление.

Как и всё хорошее на свете, это совещание должно было когда-нибудь закончиться; дни стояли короткие, а миссис Оллеби предстояло ещё проделать шесть миль до Кремпсфорда. Когда она, вся укутанная, заняла своё место в пролётке, Джеймс, верный помощник мистера Оллеби на все случаи жизни, не заметил в её облике ничего необычного и даже не догадывался, какую череду пленительных видений везёт домой вместе со своею хозяйкой.

Профессор Кауи публиковал свои труды через теобальдова отца, и миссис Кауи принялась опекать Теобальда с самого начала его университетской карьеры. Она уже довольно давно к нему приглядывалась и сочла себя обязанной вычеркнуть его, наконец, из списка молодых людей, которых надо снабдить женами; тем более что бедная миссис Оллеби силилась вычеркнуть из списка подлежащих замужеству хотя бы еще одну дочь. Она послала Теобальду приглашение посетить её, составленное в таких выражениях, что ему стало любопытно. Когда он явился, она завела разговор об ухудшающемся здоровье мистера Оллеби, и только сгладив все трудности, какие под силу сгладить только миссис Кауи, принимая во внимание её личный интерес в этом деле, подвела его к должному решению, именно же, что Теобальд в течение последующих шести недель будет являться по воскресеньям в Кремпсфорд и брать на себя половину обязанностей мистера Оллеби за полгинеи в неделю — ибо миссис Кауи немилосердно урезала общепринятый гонорар, а у Теобальда не хватило духу возразить.

Нимало не подозревая о готовящихся против него и его душевного спокойствия заговорах и не думая ни о чём, кроме возможности заработать свои три гинеи, ну и, может быть, поразить обитателей Кремпсфорда своими учёными познаниями, одним воскресным утром в начале декабря — всего через несколько недель после рукоположения — Теобальд пришёл в дом кремпсфордского настоятеля. Он изрядно попотел над своей проповедью — в ней говорилось о геологии, выступавшей тогда в качестве очередного богословского жупела. Он объяснял, что в той мере, в какой геология вообще чего-нибудь стоит — а он был достаточно либерален, чтобы не освистать её вконец, — она подтверждает абсолютную истинность моисеевой версии сотворения мира, приведённой в книге Бытия. Любые явления, на первый взгляд, противоречащие библейскому воззрению, суть не то чтобы и явления и при более углублённом анализе вовсе перестают быть таковыми, рассыпаясь в прах. Всё это было выдержано в самом изысканном вкусе, и когда Теобальд в перерыве между службами перебазировался на обед в настоятельский дом, мистер Оллеби горячо поздравил его с дебютом, тем временем как гостеприимные хозяйки просто слов не находили, чтобы выразить своё восхищение.