Кристина же снова заговорила о недостаточно духовном складе своей души и даже вспомнила свою давнюю скорбь по части поедания ею кровяной колбасы — правда, она уже много лет как перестала её есть, но ведь сколько лет до того всё же ела, несмотря на опасения, что это может быть запретным! И потом вот ещё что гнетёт её душу — это было ещё до замужества, но вот она бы хотела…

— Дорогая матушка, — прервал её Эрнест, — вы нездоровы, у вас мысли путаются; другие могут судить лучше вас; уверяю вас, что в моих глазах вы — самая преданная и бескорыстная жена и мать из всех живших и живущих на свете. Если даже вы в буквальном смысле слова не отдали всего ради Христа, в практическом смысле вы отдали всё, что было в вашей власти, и большего нельзя требовать ни от кого. Я верю, что вы станете не просто святой, а особо выдающейся святой.

Кристина просияла.

— Ты даришь мне надежду, ты даришь мне надежду, — воскликнула она, и её слёзы сразу высохли. Она снова и снова вырывала из него фразу, что он свято в это верит; быть выдающейся святой — это пока что не обязательно; она вполне согласна быть самой незаметной из реально попавших в рай, только бы знать наверное, что избежишь этого ужасного ада. Страх этот явно преследовал её повсюду, и что бы Эрнест ни говорил, до конца развеять его не смог. Она оказалась, должен признаться, довольно неблагодарной, ибо после того, как Эрнест час с лишним её утешал, принялась молиться за него, чтобы он был благословен всеми дарами мира сего, поскольку всегда боялась, что он — единственный из её детей, кого она никогда не встретит на небесах; впрочем, её мысли уже блуждали, и она вряд ли осознавала его присутствие; собственно, она возвращалась в то состояние, в каком была до болезни.

В воскресенье Эрнест, как встарь, пошёл в церковь; он заметил, что волна либерального протестантства, и так постоянно спадавшая, за несколько коротких лет его отсутствия откатилась ещё на много шагов назад. Его отец всегда проходил в церковь через сад приходского дома и небольшой пустырь; раньше он имел привычку ходить в церковь в цилиндре и сутане с белыми женевскими лацканами [271] . Теперь же, заметил Эрнест, лацканов более не было, и — о чудо ещё более великое! — Теобальд проповедовал не в сутане, а в стихаре. Изменился и весь характер службы; нельзя сказать, чтобы она даже и теперь стала высокой, ибо человеком высокой церкви Теобальд не стал бы ни при каких обстоятельствах, но и былое беззаботное легкомыслие, если можно так выразиться, уже тоже ушло навсегда. Оркестровое сопровождение песнопениям исчезло, когда мой герой был ещё ребёнком, но чтения нараспев не было ещё несколько лет после введения фисгармонии. Пока Эрнест учился в Кембридже, Шарлотта и Кристина сумели заставить Теобальда разрешить, чтобы гимны пели, и их стали петь на старомодные двойные распевы лорда Морнингтона и д-ра Дюпюи и прочих. Теобальду это не нравилось, но он это допускал или смотрел на это сквозь пальцы.

Потом Кристина сказала:

— Знаешь, дорогой, я, право, думаю (Кристина всегда думала «право»), что людям нравится читать нараспев и петь, и это может помочь привести в церковь многих, кто раньше не приходил. Я буквально вчера разговаривала с миссис Гудхью и со старой мисс Райт, и они СОВЕРШЕННО согласны со мной, но все они сказали, что «Слава Отцу и Сыну» в конце каждого псалма должна петься, а не говориться.

Теобальд почернел — он чувствовал, как воды распевов дюйм за дюймом вздымаются всё выше и выше; но он чувствовал также, сам не зная почему, что лучше уступить, чем бороться. И он велел, чтобы отныне «Славу Отцу и Сыну» пели; но ему это не нравилось.

— Право, дорогая матушка, — сказала Шарлотта, когда битва была выиграна, — вам не следует называть это «Слава Отцу и Сыну», но «Глория».

— Разумеется, моя милая, — отвечала Кристина, и с тех пор, говоря об этом рефрене, произносила только «Глория». И, конечно, подумала, как замечательно умна Шарлотта, и что ей следует выйти замуж никак не меньше, чем за епископа. Как-то раз летом, когда Теобальд уезжал на необычно долгие каникулы, он не мог найти себе в заместители никого, кроме некоего довольно-таки высоко-церковного священника. Сей джентльмен пользовался большим весом в округе, обладал немалым личным состоянием, но по службе продвигался туго. Летом он часто предлагал свою помощь собратьям-священнослужителям, и именно этой готовности послужить несколько воскресений в Бэттерсби обязан был Теобальд возможностью уехать так надолго. Однако по возвращении он обнаружил, что уже все псалмы целиком читались нараспев, и также все «Глории». Влиятельный клирик, Кристина и Шарлотта, как только Теобальд вернулся, взяли его в оборот и от всего отшутились; клирик смеялся и балаболил, Кристина смеялась и задабривала, Шарлотта приводила непробиваемые аргументы, и что сделано, то сделано, и сделанного не воротишь, и что уж горевать понапрасну; и с тех пор псалмы следовало читать нараспев, но у Теобальда было от этого муторно на сердце, и ему всё это не нравилось.

А что удумали во время того же теобальдова отсутствия миссис Гудхью и старая мисс Райт? Поворачиваться лицом к востоку во время чтения «Верую»! Это не понравилось Теобальду ещё больше, чем чтение нараспев. Когда он робко попытался сказать что-то по этому поводу за ужином после службы, Шарлотта ответила:

— Право, папенька, вам бы лучше называть это «Кредо», а не «Верую» [272] , — и Теобальд нетерпеливо поморщился и осторожно фыркнул в знак протеста, но дух её тётушек Джейн и Элайзы был силён в Шарлотте, да и предмет был слишком мелок, чтобы за него драться, и он уступил со смешком. «Но какова Шарлотта, — думала Кристина, — она знает ВСЁ!». И миссис Гудхью и старая мисс Райт так и поворачивались лицом к востоку во время чтения «Кредо», и постепенно прочие стали следовать их примеру, и в недолгом времени и те, кто сопротивлялся, сдались и тоже стали оборачиваться к востоку; и тогда Теобальд сделал вид, будто с самого начала считал, что всё это достойно и праведно, но нравиться — нет, это ему не нравилось. А потом Шарлотта попыталась заставить его произносить «Аллилуия» вместо «Аллилуйя», но это было уже слишком, и Теобальд взорвался, и она испугалась и пошла на попятную.

И двойные распевы заменили одинарными, и поменяли их во всех псалмах, один за другим, а прямо посредине псалма, по совершенно не понятной для поверхностного читателя причине, стали переходить из мажора в минор и из минора обратно в мажор; и ввели «Песнопения древние и новые», и, как я уже говорил, его лишили его излюбленных женевских лацканов, и заставили проповедовать в стихире, и он должен был служить службу Святого Причастия каждый месяц вместо пяти раз в год, как прежде, и он тщетно пытался бороться против невидимых влияний, которые, чувствовал он, без устали разрушают всё, что он привык считать самым ценным в своём лагере. Где они, что они такое, — этого он не ведал, ни также того, что они будут делать дальше, но он прекрасно знал: куда он ни пойди, они под него подкопаются, их настойчивость ему не по плечу, Кристине и Шарлотте они нравятся куда как больше, чем ему, и кончится всё это ничем иным, как Римом. Нет, вы только подумайте — пасхальные украшения! Ну ладно, ну рождественские украшения, в разумных пределах, это ещё куда ни шло, но пасхальные! нет уж, увольте, он доживёт свой век без этого.

Так шли дела в англиканской церкви на протяжении последних сорока лет. Курс был твёрд, и в одном направлении. Несколько мужей, знавших, чего хотят, сделали орудием в своих руках Рождество и шарлотт, а Рождество и шарлотты сделали орудием в своих руках всяческих миссис гудхью и старых мисс райт, а все эти миссис гудхыо и старые мисс райт говорили всяческим мистерам гудхью и юным мисс райт, что тем следует делать, и когда все мистеры гудхью и юные мисс райт это делали, маленькие гудхью и вся прочая духовная паства делали то же, и теобальды не ставились ни в грош; шаг за шагом, день за днём, год за годом, в приходе за приходом, в епархии за епархией всё происходило именно так. И при этом англиканская церковь не проявляет ни малейшего дружелюбия к теории эволюции и наследственности с изменчивостью.