Мой герой размышлял над всем этим и вспоминал множество уловок со стороны Кристины и Шарлотты и множество деталей этой борьбы, ради которых я больше не могу задерживать мою повесть, и вспоминал также излюбленную присказку отца, что всё это кончится ничем иным, как Римом. В детстве он твёрдо в это верил, а теперь улыбался, воображая другую альтернативу, для него вполне реальную, но настолько ужасную, что Теобальду она и в голову прийти не могла, — я имею в виду крушение всей системы. В то время он был готов надеяться, что все присущие церкви нелепости и несуразности приведут к её падению. С тех пор он очень сильно изменил взгляды, но не потому, чтобы сейчас верил в корову, перепрыгнувшую через луну [273] , больше, чем тогда, или больше, чем верят девять десятых самого духовенства, — которые осознают не хуже его, что их внешняя, зримая символика безнадёжно устарела, — а потому, что осознаёт невероятную сложность проблемы, когда дело доходит до решений о том, что же надо реально предпринять. И также теперь, увидев их поближе, он лучше знает природу сих волков в овечьей шкуре [274] , жаждущих крови своих жертв и шумно радующихся предстоящему падению церкви, вернее, попаданию в их собственные лапы. Дух, стоящий за церковью, — истинен, тогда как буква [275] , бывшая когда-то истинной, уже теперь более не истинна. Дух же, стоящий за первосвященниками науки столь же лжив, сколь и её буква. Теобальды, делающие то, что делают, потому, что это кажется им правильным, хотя в душе этого не одобряют и в это не верят, на самом деле менее опасны для спокойствия и вольностей рода человеческого, чем все другие сословия. Бояться же надо того, кто самоуверенно приступает ко всему, распространяя повсюду вульгарность и самодовольство. А это не те пороки, в которых можно по справедливости обвинить английское духовенство.

По окончании службы к Эрнесту подходили фермеры — пожать ему руку. Ему было очевидно, что все уже знали о его новообретённом богатстве. Дело в том, что Теобальд сразу же рассказал о нём двум-трём величайшим деревенским сплетникам, и новость не преминула мгновенно распространиться. «Это сильно всё упрощает», — сказал он про себя. С миссис Гудхью он держался учтиво — ради её мужа; мисс же Райт дал от ворот поворот, ибо понимал, что она — та же Шарлотта, только замаскированная.

Неделя медленно подходила к концу. Два или три раза семейство причастилось у смертного одра Кристины. С каждым днём нетерпение Теобальда становилось всё явственнее, но, к счастью, Кристина (которая, будь она даже совершенно здорова, с готовностью закрывала бы на это глаза) становилась всё слабее телом и рассеяннее умом, так что вряд ли это воспринимала. Примерно через неделю пребывания Эрнеста в доме его мать впала в коматозное состояние, которое продолжалось два дня, после чего ушла так безмятежно, как сливаются в открытом океане небо и море на подёрнутом дымкой неярком горизонте, так что нельзя сказать, где кончается земля и где начинаются небеса. Право же, она умерла реальностям жизни менее мучительно, чем просыпалась от многих из её иллюзий.

— Более тридцати лет она была утешением и поддержкой моей жизни, — сказал Теобальд, когда всё было кончено, — но нельзя было желать, чтобы это тянулось, — и он зарыл лицо в платок, чтобы скрыть пустоту чувств.

Назавтра Эрнест поехал обратно в город, чтобы вернуться на похороны вместе со мной. Он хотел, чтобы я повидался с его отцом, дабы предупредить любые возможные недомолвки по части намерений мисс Понтифик, а я был таким старым другом семьи, что моё присутствие на похоронах Кристины не могло никого удивить. При всех своих недостатках Кристина мне скорее нравилась. Она изрубила бы Эрнеста или кого угодно в котлету, чтобы только потрафить малейшему желанию своего мужа, но она не изрубила бы его ни для кого другого, и пока он не переходил ей дорогу, очень его любила. От природы она была ровного нрава, более склонна к удовольствиям, чем к раздражению, всегда готова совершить добропорядочный поступок, при условии, что он не потребовал бы от неё больших усилий и не ввёл бы в расходы Теобальда. Её собственный кошелёчек был для неё ничто; всякий мог попользоваться им, насколько оставалось возможным после того, как она откладывала абсолютно необходимое на своё платье. Я не мог слушать рассказ Эрнеста об её конце без ощущения глубокого сочувствия к ней, даже её сын вряд ли мог бы чувствовать сильнее; и потому я сразу согласился ехать на похороны; может быть, на моё решение повлияло и желание повидать Джои и Шарлотту, которые стали мне интересны после того, что я услышал о них от своего крестника.

Я нашёл Теобальда на удивление в хорошем виде. Все твердили, как хорошо он держится. Он и вправду раз или два качал головой и произносил, что она более тридцати лет была утешением и поддержкой его жизни, но только и всего. Я остался ещё на один день — это было воскресенье — и отбыл на следующее утро, сказав прежде Теобальду всё, что просил меня сказать его сын. Теобальд попросил меня помочь с эпитафией Кристине.

— Я бы написал, — говорил он, — как можно меньше; панегирики усопшим в большинстве случаев слишком многословны и лицемерны. Эпитафия Кристине не должна быть ни тем, ни другим. Я бы просто дал её имя, даты рождения и смерти, ну, и, конечно, сказал бы, что она была моей женой, и потом, думаю, закончил бы простым текстом — ну вот, например, её любимое, да, более подходящего не сыскать — «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» [276] .

Я отвечал, что это было бы очень мило, и на том и порешили. Эрнесту поручили отнести заказ мистеру Проссеру, каменщику из соседнего городка, который сказал, что это из «заводей блаженства».

По пути в город Эрнест поделился со мной своими планами на ближайшие пару лет. Я хотел, чтобы он постарался снова войти в общество, но он отбросил эту мысль — это последнее, чего ему хочется. К обществу — всякому обществу, исключая, естественно, общество нескольких близких друзей, у него неодолимое отвращение.

— Я всегда ненавидел этих людей, — сказал он, — и они всегда ненавидели меня, и всегда будут ненавидеть. Я Измаил [277] — и в силу инстинкта, и в силу складывающихся обстоятельств, но если я буду держаться подальше от общества, то буду менее уязвим, чем обычно бывают измаилы. Как только человек входит в общество, он становится уязвим со всех сторон.

Мне было обидно слушать такое, ибо какими бы способностями человек ни обладал, он всегда может реализовать их лучше, если будет действовать сообща с другими, а не в одиночку. Так я и сказал.

— Мне всё равно, — отвечал он, — максимально ли я реализую свои способности или нет; я не знаю, есть ли у меня способности, но если есть, они, смею надеяться, найдут способ проявиться. Буду жить так, как мне нравится, а не как этого хотели бы другие; благодаря тётушке и вам я могу позволить себе роскошь жить тихо, никому не навязываясь и в своё удовольствие. — Это он произнес со смехом. — И я собираюсь жить именно так. Бы знаете, что я люблю писать, — добавил он, помолчав несколько минут, — бумагу вот уж сколько лет мараю. Так вот, если мне суждено чего-то добиться, то, скорее всего, писательством.