Пока мисс Понтифик гостила в Бэттерсби в те стародавние времена, детей не били и уроки задавали полегче. Она сразу увидела, что они перегружены занятиями и несчастны, но как далеко заходил угнетавший их режим, не могла даже догадываться. Она понимала, что её вмешательство на этом этапе ни к чему не приведёт, и мудро воздерживалась от лишних вопросов. Её время придёт, если вообще придёт, когда дети не будут больше жить под родительским кровом. В конце концов, она решила, что ни Джои, ни Шарлотта её не интересуют, а вот к Эрнесту надо приглядеться как можно внимательней, чтобы изучить его нрав и способности.

И вот теперь он уже полтора года как учится в Рафборо, ему почти четырнадцать лет, и его характер уже начинал формироваться. Тётушка не видела его некоторое время и, подумав, что коли уж разрабатывать эту жилу, так прямо сейчас, лучшего времени не найти, решила отправиться в Рафборо под каким-нибудь достаточно благовидным для Теобальда предлогом, а там, имея возможность провести с племянником несколько часов один на один, попробовать узнать его поближе. Итак, в августе 1849 года, когда Эрнест только начинал своё четвёртое полугодие в Рафборо, к порогу доктора Скиннера подкатил кеб с мисс Понтифик, каковая испросила для Эрнеста разрешение поужинать с нею в гостинице «Лебедь». Она письмом предупредила Эрнеста о своём приезде, и он, конечно, находился в состоянии напряжённого ожидания. Они не виделись долго, и поначалу он очень стеснялся, но скоро природное добросердечие тётушки его раскрепостило. Ей всегда и во всём нравилась молодость, и к нему она сразу же почувствовала симпатию, хотя внешне он не так располагал к себе, как ей бы хотелось. Как только они вышли со школьного двора, она повела его в кондитерскую и позволила выбирать всё, что он захочет. Эрнест сразу почувствовал, что она выгодно отличается даже от его тётушек мисс Оллеби, которые так к нему милы и добры. Но мисс Оллеби ведь очень бедны; для них шесть пенсов — что шесть шиллингов для тёти Алетеи. Где же им тягаться с той, кто, если захочет, может откладывать из своего дохода вдвое больше, чем они, бедные женщины, могут позволить себе потратить!

У мальчика, если его не осаживали, вертелось на языке многое, и Алетея подбадривала его, позволяя болтать обо всём, что только придёт в голову. Он всегда с большой охотой доверялся всякому, кто хорошо к нему относился; понадобилось много лет, чтобы научить его в этом смысле известной осторожности, — да и то я сомневаюсь, чтобы он когда-либо научился ей в должной мере; и вот теперь он совершенно выделил тётушку из компании папы и мамы и всех остальных: с этими-то его природный инстинкт именно заставлял его держаться настороже. Если бы он знал, как много для него самого зависело в эти минуты от его поведения, он, может быть, играл бы свою роль менее успешно.

Тётушка выкачала из него столько подробностей о его домашней и школьной жизни, что это вряд ли понравилось бы папе с мамой, а он и не догадывался, что подвергается хитроумному допросу. Она вызнала от него о счастливых воскресных вечерах и о ссорах с Джои и Шарлоттой, но никаких суждений не высказывала, ни на чью сторону не становилась и воспринимала всё как нечто вполне естественное. Как и все мальчики в школе, он умело изображал доктора Скиннера и, разнежась от ужина и несколько окосев от пары рюмок хереса, порадовал тётушку образчиками докторских манер, фамильярно называя его Сэмом.

— Сэм, — сказал он, — несносный старый дурень.

Херес, херес развязал ему язык! Ибо, кем бы ни был доктор Скиннер, для мастера Эрнеста он был объективной реальностью, перед лицом которой у него душа уходила в пятки. Алетея улыбнулась и сказала:

— Я не должна на это ничего отвечать, так?

— Пожалуй, не надо, — ответствовал Эрнест и стушевался. Через какое-то время он отпустил несколько заплесневевших от частого употребления мелких замечаний, которые подхватил у кого-то, считая вполне корректными, чем и продемонстрировал, что даже в таком раннем возрасте Эрнест верил в Эрнеста до смешного абсурдной верой. Тётушка не судила его строго, да и как она могла — она ведь понимала, откуда этот снобизм; но, видя, что язык у него развязался сверх меры, больше уже хересом не угощала.

Окончательно завоевал он свою тётушку после ужина. Тогда обнаружилось, что он, как и она, страстно любит музыку, и тоже самого высокого класса. Он знал на память и напевал и насвистывал для неё всевозможные мелодии из великих композиторов, чего от мальчика его возраста ожидать трудно. Было очевидно, что в нём срабатывает чистый природный инстинкт, ибо музыка в Рафборо никак не поощрялась. Не было во всей школе мальчика, кто бы любил музыку, как он. Он объяснил ей, что выучился всему этому у органиста в церкви святого Михаила, когда тот репетировал в будни по вечерам. Проходя мимо церкви, он раз услышал, как гудит во все свои лёгкие орган, и прокрался внутрь, а затем и на хоры. Со временем органист привык к этому постоянному слушателю, и они подружились.

Вот тут-то Алетея и решила, что этот малыш стоит того, чтобы над ним потрудиться. «Он любит великую музыку, — подумала она, — и он ненавидит доктора Скиннера. Хорошее начало». Вечером, когда она отослала его обратно в школу с совереном [138] в кармане (а он надеялся всего на пять шиллингов), она была уверена, что не переплатила, ибо овчинка стоила много, много дороже выделки.

Когда на следующий день мисс Понтифик вернулась в город, её голова была полна раздумий о племяннике и о том, что бы такого получше для него сделать.

Ей представилось, что для того, чтобы по-настоящему сослужить ему службу, она должна чуть ли не полностью посвятить себя ему; по сути дела, она должна оставить Лондон, если не навсегда, то надолго, и переехать в Рафборо, где она сможет видеться с ним регулярно. Это было серьёзное решение; она жила в Лондоне уже двенадцать лет, и перспектива перебраться в захолустный городок, каким был Рафборо, не могла, естественно, греть ей душу. Разумно ли было с её стороны замахиваться на такое? Разве люди не должны сами пытать счастья в этом мире? Может ли один человек сделать для другого больше, чем оставить завещание в его пользу и тут же, не сходя с места, умереть? Не следует ли каждому заботиться о собственном благополучии? Разве не было бы лучше для этого мира, если бы каждый занимался своими делами и предоставил всем другим заниматься своими? Жизнь — не ослиные скачки, на которых каждый скачет на осле соседа, а выигрывает пришедший последним; и псалмопевец давным-давно уже обобщил опыт человечества, когда сказал, что никто не может избавить брата своего, ни войти за него в завет с Богом, ибо дорого искупаются души их, так что пусть всякий забудет и думать об этом навеки [139] .