располагать оную для общей пользы, аккуратную поверку

островским издержкам удобнее можно учинить в самых островах

людьми, преисполненными патриотизма и сведения во учинении

тех щотов, а потому и предписываю вашему высокоблагородию

в бытность вашу на острове Занте учредить для помянутых

щотов комиссию из людей, достоинствами и способностями к щотам

отличных, дабы оные, сочиня как приход, так и расход

островской с самого освобождения острова Занте россиянами от

французов, и всех тех, ежели окажутся похитителями казенных денег,

представить ко мне при рапорте вашем с нужным уличением их

в похищении.

С крайним удивлением получил я письмо вашего

превосходительства от 3/14 генваря, означающее претензию капитан-паши

в рассуждении салютов равным числом, требование его

противно общественным правилам всего света, чтобы он отвечал

меньшим числом военным нашим судам, нежели они салютуют,

чего ни одна нация и никто не делают, и я всем турецким

военным судам, каждому, кто салютует мне, отвечаю равным числом

выстрелов, ни же мыслил когда не соответствовать законному

положению, чрез таковое неудовольствие принял он на себя низ-

кость с обидою мне делать вздорные и неприличные поносные

нарекания и принял в покровительство свое человека вздорного

и несправедливого, каков есть Патрона-бей. Я хранил всегда

существующую дружбу между нациями, никогда не хотел

писать о чрезвычайных худых поступках Патрона-бея, буйстве и

подлостях; сколько много на него ко мне жалоб доходило

обывательских, даже терпения не доставало; в столь подлые дела

он вдавался, что сбунтовались служители флотские и не пошли

дальше на действие. По всей справедливости он этому причиною,

когда дела его на берегу чрезвычайно худы были, люди его били

обывателей до смерти, даже на самой площади; обыватели

доведены были до генерального даже возмущения, принуждены были

защищаться. Один отец взрослого и хорошего мальчика,

обливаясь слезами, привел ко мне на корабль и, упав к ногам,

неотступно просил защиты и покровительства, что жить сему

мальчику на берегу никак не можно от дерзостей и гонения Патрона-

бея, даже в жизни его [он] был отчаян от его угроз за то, что

ему в подлых намерениях его не повиновался, и чтобы я

в защиту его сохранил у себя на корабле. Не могучи я больше

перетерпеть подобных худостей, объяснился обо всем оном

Кадыр-бею и при нем на его корабле выговорил все это Пат-

рона-бею, с тем чтобы он унялся и чтобы тотчас с берегу

переехал на корабль. С того времени начал он делать возмущение

между людьми, чтобы не шли больше в поход, и сам многократно

отзывался, что он не пойдет, но я усовестил всех их, что

неприлично и худо ему будет за непослушность; тогда же хотел на

него писать, но все это примирено, и пошли все вместе в

Мессину. Когда я делал совет с Кадыр-беем, и согласно положили

мы иттить вместе в Палермо и в Неаполь, Патрона-бей и тут

заупрямился, и прислано мне сказать, что он и некоторые

капитаны не хотят иттить, чрез то и поход их отменяется.

Я в другой раз приехал на корабль к Кадыр-бею и требовал

позвать их в собрание, еще сделал им объяснение, что я

представлю на него именно и на капитанов Блистательной Порте

Оттоманской, тогда переменили они свой голос и начали

говорить, что они идут, но служители не слушают, а служители

начали сие по поощрению, от них слышанному. После, как

кажется, хотя и старались они служителей приводить в порядок,

но те не хотели уже слушать никого, едва мог я согласить, что

пошли они вместе с нами в Палерму, а там уже приняли

поводом тот случай, что подрались на берегу и будто бы под тем

неудовольствием и люди, объясняясь, как я к Порте

Блистательной о том представил, долговременною бытностию своею на

море, но и тут явно заметна была пронырливость Патрона-бея,